С помощью привлеченных полицейских компании удалось прервать забастовку, заперев рабочих и других людей, проживающих внутри бараков, и превратив их в легкую мишень. Однако, по рассказам участников событий, штаб забастовки в «Нисисин сятаку» был обустроен заранее, чтобы рабочие, их семьи и лидеры профсоюза могли продолжить борьбу. Даже когда 18 декабря пункт управления забастовкой перенесли за территорию компании на соседнюю судоверфь, бараки оставались не только убежищем, но и центром вербовки, поддержки и заботы.

Свидетельства и заметки в «Сякай ундо цусин» говорят о том, что корейские женщины играли ключевую роль в бытовом обеспечении забастовки. В то время как перепись населения практически никак не учитывала работу кореянок, особенно неоплачиваемую и по дому, отчет о смерти Пака и интервью, которые взяла Ким Лихян, раскрывают, что корейские жены регулярно работали на обширной территории компании: в особняке президента Таки Кумэдзиро в качестве садовников и фермеров и на участках земли по всему Бэфу, принадлежавших семье Таки[475]. В переписи их статус мог быть указан как «не работает», но их работа была необходима компании для сохранения жалких условий труда на ее фабриках и плантациях. Когда началась забастовка, корейские женщины прекрасно понимали, насколько важен и недооценен их труд для «Таки сэйхи». Те, кто взял на себя хозяйственные хлопоты по содержанию бараков во время забастовки, выступили против ужасного к себе отношения со стороны компании, которая должна была все больше полагаться на новые и более интенсивные формы экспроприации и эксплуатации, чтобы преодолеть падение доходов, вызванное крахом глобальной фосфатной индустрии после Великой депрессии.

Интервью и записи о забастовке свидетельствуют, что кореянки и женщины из общин бураку делали все необходимое для поддержания жизни в бараках, превратившихся в командный центр забастовки[476]. Они занимались приготовлением пищи – задачей, которая включала в себя не только готовку, но и доставку продуктов, уборку и присмотр за детьми. Объем ежедневной работы по дому увеличился в разы – ведь надо приготовить достаточно еды для сотен забастовщиков и их семей. Какими историями они делились в долгие часы работы, которая продолжалась далеко за полночь? На каком языке общались кореянки и японоговорящие женщины-бураку? Как они развлекали друг друга, утешали и решали конфликты, которые наверняка вспыхивали в течение этих долгих шести дней и ночей? Что слышали и запомнили их дети надолго после того, как полиция со своими пособниками разгромила их дома и арестовала их отцов?

Возможно, дети запомнили свое участие в забастовке. Согласно ежедневной сводке забастовки, японские и корейские школьники объявили о своей солидарности с бастующими родителями и 20 декабря начали школьные протесты. Они отказывались участвовать в образовательном процессе, который, по их словам, был на стороне компании и землевладельцев[477]. Кобаяси ссылается на выпуск «Сякай ундо цусин» от 24 декабря, в котором говорится о 130 учениках, которые собрались в командном центре забастовки, чтобы разучивать «Интернационал» вместо посещения обычных занятий. После этого группа энтузиастов из 50–60 человек промаршировала до ворот фабрики с красными флагами[478]. Этих детей, которые, по сути, создали собственную пионерию, революционную организацию под руководством «Суйхэйся», полиция не могла ни арестовать, ни задержать для допроса в силу их юного возраста. Однако они угрожали самой легитимности колониальной системы образования, отрицая обещания и социального роста, которые сулила ассимиляционная политика, проводимая в школах[479]. Это также было прямой атакой и на Кумэдзиро, который делал щедрые пожертвования на строительство школ[480]. Школьники нанесли удар «Кодексу поведения в государственной школе» в Бэфу, критикуя роль, которую играло обязательное образование в содействии имперскому проекту и в оправдании эксплуатации, которой подвергались члены их семей[481].

В своих репортажах основные газеты не интересовались причинами школьных протестов и рабочей забастовки на фабрике. Они вместо этого делали упор на ее завершении. Три главные региональные ежедневные газеты, «Осака Асахи симбун», «Кобэ юсин ниппо» и «Кобэ симбун», опубликовали статьи и напечатали фотографии, посвященные окончанию забастовки 23 декабря. Картины каких-то обломков, разрушенных домов, рабочих, посаженных на грузовики перед бараками, и, наверное, самое драматичное, – кореянок, которые плачут, глядя, как арестовывают их мужей, знакомых и товарищей, транслировали только горесть побежденных и ошибочную тактику профсоюза, который, как разъясняли читателям, прибег к насилию, что привело к трагической гибели двух их коллег. Такие описания вызывали чувство отчуждения, а не солидарности, особенно с корейскими забастовщиками[482].

Фотографии и интервью о жизни в бараках, которые приводит Ким Рихян, уничтожают эти неглубокие зарисовки[483]. Они показывают, как бараки компании, задуманные для заточения, поздним декабрем 1931 года превратились в школу, общую кухню, медицинский пункт и стали тем, что Кристин Росс, говоря о Парижской коммуне, называла «коллективной роскошью, разделяемой и поддерживаемой всеми»[484]. В отличие от скандальных фотографий с кричащими и рыдающими во время ареста мужей кореянками и в отличие от заголовков, намекавших, что проявленное агрессивно настроенными кореянками и женщинами-бураку насилие привело к гибели и ранениям других забастовщиков, фотографии, которые Ким включила в свое исследование, позволяют переосмыслить рассказы о забастовке, где женщины – всего лишь сторонние наблюдатели.

Ее основательное этнографическое исследование включает снимки совершенно другой стороны жизни в бараках, а также интервью, свидетельствующие о том, что отношения, сложившиеся в бараках, сохранились и возродились в новых формах борьбы, продолжавшейся и в 1970-е годы[485]. Образы повседневной жизни напоминают читателю, что хоть бараки и были задуманы для ограничения рабочих, они оставались местом, где люди растили детей, играли свадьбы и оплакивали смерть, вместе ели и пили, мечтали о лучших мирах и иногда замышляли побег.

Не все это делалось коллективно, но многое не могло быть осуществлено в одиночку. Именно на эти жилища, на этот привычный ритм жизни и отношения опирались профсоюзы, именно их обещали улучшить, формулируя свои требования на языке борьбы трудящихся. Мечты о более высоких зарплатах, выходных пособиях, медицинском обслуживании для членов семей рабочих и более безопасных условиях труда легли в основу их требований – и все это было во имя памяти о погибшем коллеге и объединило людей, взаимоотношения которых вышли далеко за пределы бараков, фабричных цехов или гетеропатриархальных домохозяйств (см. рисунки 5.2 и 5.3)[486]. Денежные пожертвования, еда, письма поддержки, которые поступали от рабочих других объектов компании, – лучшие свидетельства солидарности, пусть ее проявление и сдерживалось введенными полицией ограничениями на перемещения по Бэфу во время забастовки.