Отслеживая процесс производства одного из основных компонентов удобрения «Сикисима» – фосфата, – можно увидеть, что сеть глобальных связей, помогавших компании зарабатывать прибыль, была весьма обширна. Отношение к нему не просто как к сырью для производства удобрения, но как к чему-то насильственно извлекаемому из земли, связывает мелкомасштабное выращивание фруктов в Хикоги с многовековой историей рабства, геноцида коренных народов, колониализма и добычи полезных ископаемых в местах, где большинство мелких японских фермеров или корейских земледельцев никогда бы и не побывали. За исключением, возможно, полей смертельных боев[445].

Следовательно, развеять миф вокруг фосфата означает начать воспринимать его всего лишь как минерал – продукт тысячелетних осадочных образований, однажды добытый из земли, перемолотый в порошок, разложенный по мешкам и погруженный на суда для последующего соединения с другим сырьем при производстве главного продукта «Таки сэйхи». Согласно биографии Кумэдзиро фосфорные руды, которые компания использовала при производстве удобрений, доставлялись с юга Соединенных Штатов, из Северной Африки и с островов Тихого и Индийского океанов. Их закупали при посредничестве нескольких торговых капиталистов из Кобэ: Hunter, Gill, Kanematsu и Jardine Matheson – и перевозили на судах, принадлежавших японским судоходным компаниям вроде «Мицуи буссан»[446]. Доступ «Таки сэйхи» к сырью, необходимому для превращения компании в одного из крупнейших производителей суперфосфатов в стране, зависел от всего спектра благоприятных торговых условий, финансового империализма и колониального рабочего рынка – все это японские империалисты начали создавать еще в эпоху Мэйдзи[447]. Таким образом, эксплуатация компанией корейцев и бураку на фабриках и полях, которые она прямо контролировала, должна рассматриваться как неотъемлемая часть глобальных процессов – войн с коренными народами, эксплуатации ранее порабощенных темнокожих рабочих, лизинга и сублизинга (в основном темнокожих) заключенных, найма попавших в долговое рабство китайских рабочих и разрушения целых экосистем – вполне допустимых, если оно означало обеспечение жизненно необходимым сырьем, фосфатом[448]. Многослойность геноцида, от которого зависели японские капиталисты в своей погоне по всему миру за фосфатами, «важнейшим элементом всех форм жизни», становится очевидной при разборе процесса превращения фосфатного минерала в удобрения «Сикисима»[449].

Когда мы рассказываем об отношениях, в рамках которых произошел конфликт с «Таки сэйхи», необходимо помнить об утверждении Седрика Робинсона в «Черном марксизме» (Black Marxism), что дегуманизация не должна мешать нам понимать, что богатейшие хранилища живописи, культуры, языка, мыслей и знаний, которые продолжали существовать, менять форму и создавать миры, появились благодаря тем же самым людям, к которым относились просто как к источнику труда (силы). Это важное напоминание о том, что одновременно с внутри- и междуимпериалистическими экспансией и насилием, которые заставляли вращаться мир, существовали побеги, поселения, возвращения, отказы или ожидания – даже в местах, где память о совместной жизни и коллективных действиях искажена или вычеркнута из государственных архивов.

Зора Нил Хёрстон и Катерина Теайва отдельно друг от друга заметили, что эпичность процесса превращения фосфата из камня в пыль не ускользала от людей, вовлеченных в него, даже несмотря на их тяжелый ручной труд в условиях изнуряющей жары. В «Пыльных следах на дороге» (Dust Tracks on a Road) Хёрстон представляла, что могли испытывать во время тяжелой добычи фосфатной руды рабочие округа Полк во Флориде (центр «Долины костей»):

Черные мужчины смеются и поют. Они спускаются в фосфатные шахты и поднимают оттуда мокрую пыль, в которую превратились кости доисторических чудищ, чтобы удобрить землю в далеких краях, чтобы людям там было что есть. Но все это не прах. Огромные ребра, шесть метров от живота до позвоночника. Какой-то древний монстр, застигнутый на рассвете дня, когда Господь сказал: «Давайте сотворим еще немного суши. Оставайся здесь, великий Левиафан! Оставайся здесь как память и памятник Времени». Акульи зубы шириной в руку рабочего. Позвонки высотой почти в один метр, память о могучем глубинном чудовище, когда Разукрашенная Земля поднялась и танцевала свой первый танец с утренним солнцем. Глядя на эти мощи возрастом 40 000 и более лет, можно представить ту великую капитуляцию перед случаем и переменами, когда эти создания погрузились в сон и забытье рождением земли[450].

В повествовании Хёрстон встреча с «костями доисторических монстров» не только нарушала ритмичность ежедневной эксплуатации, но переносила рабочих в иное измерение пространства и времени, вдали от сиюминутных и, казалось бы, неизбежных реалий рабства, капитализма и разделения по цвету кожи.

Долина реки Пис, частью которой являлся округ Полк, была опустошена в результате изгнания тысяч индейцев из племени семинолов со своих земель в течение первой половины XIX века[451]. Железные дороги, построенные после Семинольских и Гражданской войн, положили начало новым битвам за право добычи ископаемых на этих землях, которая, как отмечал Закари Кэйпл в своей диссертации «Голоцен в осколках: катастрофическая ландшафтная экология фосфора во Флориде», разрушила местную экологию ради восстановления хлопковых плантаций Юга[452]. Кэйпл пишет, что «огромные ребра, шесть метров от живота до позвоночника», о которых говорит Хёрстон, скорее всего, принадлежали вымершим теперь дюгоням. Утверждение Хёрстон, что «все это не прах», несмотря на огромные разрушения, которое наносит мировое движение за сохранение плантационной экономики людям, землям и водоемам, связывает округ Полк с сегодняшней Окинавой, где активисты продолжают борьбу против строительства военной базы США в заливе Оура, чтобы спасти от исчезновения окинавских дюгоней[453].

В книге «Поглощая Оушен Айленд: истории людей и фосфата с острова Банаба» (Consuming Ocean Island: Stories of People and Phosphate from Banaba) Теайва использует такую же тактику, чтобы напомнить читателям о том, что земли, которые собирались принести в жертву добывающей промышленности, не мертвы. Она ссылается на работу исследователя Тихоокеанского региона Эпели Хауофы, призывая смотреть на Банаба как на ландшафты и морские пейзажи: «места, которые были и остались продуктом мультискалярных процессов как в настоящем, так и в давние, геологические времена»[454]. Тейва предлагает использовать этот описательный подход как корректировку общепринятой картины, изображающей начало добычи фосфатов на острове как прямолинейный процесс лишения коренного населения земли и последующего переселения, использования труда попавших в долговую яму людей и экологической катастрофы. Все это, несомненно, было, но Теайва настаивает на том, чтобы истории добычи фосфатов на Банаба были рассказаны через героические истории борьбы – например, о женщинах, которые «обнимали деревья, пытаясь защитить их от уничтожения» геодезистами Британской фосфатной комиссии. Они это делали не просто потому, что увидели в геодезистах агентов империализма, прибывших, чтобы установить юридическую структуру, которая превратит их остров в некое абстрактное место, подчиняющееся международному праву на земли и моря. Они делали это, поскольку понимали, что само онтологическое пространство их бытия, te aba, попало в беду[455]. Теайва утверждает, что борьба за te aba остается в центре продолжающейся истории колониального положения Банаба[456].

В каждом подобном месте временная шкала колониального и расового господства оспаривается людьми, осознающими, что их связи гораздо глубже и богаче, чем те, которые установил здесь капитал. Память о предках и их останках нельзя просто вычеркнуть. Эти тексты предоставили богатый материал для переосмысления природы трудовых споров, которые возникали с «Таки сэйхи» внутри Японской империи как проявление антиколониальной, антиимпериалистической борьбы, перекликающейся с формами выражения неприятия господства, демонстрируемого во Флориде и на Банаба. Далее мы перейден к рассмотрению жизнеутверждающей борьбы против разрушительного для мира владычества фосфата, которую с начала 1930-х годов вели рабочие в Бэфу, где находилась главная фабрика компании по производству удобрений и ее штаб-квартира.