Организация «Кынухве» («Общество друзей мугунхва[407]»), известная по-японски как «Кинъюкай», которая открыла свои отделения в Токио и Киото в январе и феврале 1928 года, возникла из практик построения нового мира и подстегнула их дальнейшее развитие. Состоявшие в основном из кореянок, временно находившихся в Японии по программе обмена студентами, отделения «Кынухве» в крупных городах были радикальными организациями, которые занимались, как сказали бы сегодня марксистские феминистские теоретики социального воспроизводства, унитарной критикой капитала[408], [409]. Эта критика, исходившая из их понимания работы как чего-то большего, чем просто место производства, и включающего в себя все, что заставляет рабочего каждый день приходить к воротам фабрики, перекликается с критикой колониализма, изложенной Уинтер в концепции пьезы, – как нечто, проливающее свет на механизмы и принципы колониализма, которые нормализуют эксплуатацию[410]. В своей критике японского империализма они опирались на примеры из жизни корейских работниц[411].
В принятой на третьем собрании токийского отделения «Кынухве» программе утверждалось, что освобождение колонизированных работниц было необходимо для освобождения всего рабочего класса: «До тех пор, пока не будут сбиты рабские оковы работниц путем освобождения рабочего класса и пока не будет отменена этническо-расовая дискриминация, рабочий класс не будет свободен»[412]. Освободительная борьба против колониального господства не могла вестись только на Корейском полуострове, поскольку обездоленность привела к массовому исходу людей из их родных мест: «На полуострове невозможно простое воспроизводство рабочей силы. Крестьянские массы вынуждены уезжать за границу. <..> Японский империализм глубоко впитал докапиталистические виды угнетения и придумал еще более жестокие формы эксплуатации»[413]. Собрание отмечало, что такие «реакционные традиции» Кореи, как конфуцианство, культ предков, идолопоклонничество и религиозные практики, которые были инструментами власти доколониального правления, оставались «оружием подавления масс» и после 1910 года[414].
Анализ вышесказанного, который выводит на первый план отношения между работой кореянок, империализмом, колониальным владычеством, патриархией и традициями, позволяет нам по-новому взглянуть на, казалось бы, парадоксальную запись в учетных книгах фермерского хозяйства Ихары в 1933 году: расходы в 67 сэн на выражение соболезнований в связи со смертью некого «сэндзина». Хоть мы и не знаем деталей этой статьи расхода, если поймем саму суть выражения соболезнований как жизненно необходимую для поддержания общинных отношений между родственниками и соседями, можем сделать вывод, что это было примером перформативной близости, которая не могла фундаментально разрушить границы между японскими и корейскими семьями, пока последние оставались сэндзинами. Более того, навязывая корейским рабочим свои похоронные традиции, семья Ихара могла таким образом демонстрировать им свое превосходство.
Критика «Кынухве» «реакционных традиций», которые укрепляли патриархальные отношения, поддерживавших построение империи, весьма полезна для интерпретации этой записи[415]. Денежные подношения понимали как выражение соболезнований, но существовали и другие возможности соблюдать траурные традиции. Например, в некоторых японских компаниях существовало правило давать отпуска корейским рабочим, чтобы они могли поехать домой для участия в длящихся неделями погребальных обрядах, или же во время празднования нового года по лунному календарю портовая полиция смягчала ограничения на въезд и выезд из страны. Все эти уступки, может быть, и приветствовались корейскими трудовыми мигрантами, но они все равно работали на поддержание колониального правления, укрепляя его идеологические и материальные практики, которые разрешали воссоединение и траур ровно до тех пор, пока они не угрожали японскому правлению[416]. Допустим, контроль над траурными традициями шел рука об руку с проявлением того, что Нодзоми Накагэнэку называет ossuopower[417], «выражением суверенитета через право контролировать останки», в частности, использование поселенческим колониальным государством своего права контролировать места погребения коренных народов[418]. Мы сосредоточены на том, как государственная политика ossuopower стала возможной благодаря колониальному восприятию, которое выражается в общественном консенсусе по отношению к чужакам – местное общество решает, стоит ли их изгонять, ограничивать или приветствовать разными способами, включая контроль над траурными традициями[419]. Невысказанная критика «Кынухве» подразумевала, что действия, подтверждавшие и укреплявшие патриархальную власть на полуострове и узаконенные корпоративными и государственными правилами, выглядели как уступки, но по факту являлись проявлением колониального насилия. Напротив, забота кореянок в метрополии о живых и мертвых отрицалась или рассматривалась как провокационная, если нарушала границы родства.
«Кынухве» привязала эту критику к более широкому анализу сформированной японской империей социальной среды, которая создала такие условия миграции колониальной рабочей силы между метрополией и колонией, что работающие кореянки оставались уязвимыми везде, где бы они ни были: «Общим правилом является ухудшение рабочих условий в результате атак капитала и рационализации промышленности. Но даже здесь притеснение женщин, особенно если это кореянки, означает, что рабочие условия ухудшаются в два или три раза – их эксплуатация и отношение к ним гораздо более ужасающи»[420].
Эта критика, перекликающаяся с утверждениями женщин «Суйхэйся» об утроенных страданиях, была бы невозможна без согласованных усилий лидеров «Кынухве» по отображению проблем пролетаризированных женщин в различных регионах колонии и метрополии[421]. Их понимание того, что непропорционально большая часть бремени социального воспроизводства ложилась на плечи женщин и что из-за колониального положения их тяготы качественно отличались от тягот японок, показывало, что они впитали идеи лидеров и активистов своих сообществ, которые открывали детские сады, школы и госпитали, чтобы уменьшить влияние «Соайкай» и других корпоративных трудовых брокеров, озолотившихся на разжигании националистических настроений и одновременно использовавших свои отношения с администрацией генерал-губернатора Кореи для заключения выгодных контрактов и привлечения большего числа рабочих[422].
Отделения «Кынухве» были распущены под полицейским давлением в 1931 году, но требования программы токийского отделения, принятой в 1929 году, были подхвачены и расширены профсоюзами, крестьянскими союзами и неформальными объединениями, которые выжили в 1930-е годы[423]. Большая часть их усилий была направлена на заботу о близких, живых и мертвых. Один из таких примеров приводится в «Минсю дзихо», газете на корейском языке, выпускавшейся в Икуно (Осака), Кимом Мунджуном, профсоюзным лидером с острова Чеджу, основавшим это издание после того, как он отбыл тюремный срок за участие в забастовке рабочих на фабрике по производству каучука в августе 1930 года[424]. Из газеты, чей первый номер вышел 15 июня 1935 года, и устных свидетельств, собранных после освобождения, мы узнаем, что одной из причин создания 21 апреля 1930 года судоходного кооператива с корейцами во главе, было желание снизить финансовые расходы, вызванные монополизацией тарифов на морские перевозки между Осакой и Чеджу японскими компаниями, такими как «Осака сёсэн», «Тёсэн юсэн», и «Амасаки кисэнбу»[425]. На небольшие пожертвования, собранные в основном переселившимися в Осаку жителями Чеджу, кооператив купил списанное компанией «Нихон кисэн» судно «Фусикимару» и совершил первый рейс 1 декабря 1931 года[426].
В письме читателя газеты «Минсю дзихо», озаглавленном «Наше обращение, поддержите кремацию», упоминается о важности «Фусикимару» для жителей острова Чеджу. Автор выступал за кремацию, а не погребение, поскольку считал, что это может облегчить страдания обнищавших жителей острова. Он уверял читателей: «Неважно, в воде или на суше, в конце концов человеческие останки становятся землей»[427]. В комментариях к письму Ким Чанджон объясняет, что в дополнение к расходам на поездку для совершения погребения на Чеджу и возвращения в Осаку островитяне часто сталкивались с неуважительным отношением со стороны сотрудников японских судоходных компаний, которые не хотели перевозить тела на своих суднах[428]. Обсуждения между общинами на Чеджу и в Икаино, которые привели к созданию кооператива и включали споры о том, как может скорбеть колонизированный рабочий-мигрант, резко контрастируют с отношением к смерти корейских земледельцев в бездушной строчке в учетной книге: «соболезнования в связи с похоронами сэндзина».