14 августа 1933 года в ведущей местной ежедневной газете «Кобэ юсин ниппо» появилась короткая заметка под названием «Любовник – кореец»[392]. В тексте размером менее 150 знаков говорилось, как 21-летняя Мацуо Сина, вторая дочь жителя Бэфу-тё (префектура Хёго), убежала из дома с 27-летним корейцем по фамилии Ким, который работал на фабрике компании по производству удобрений «Таки сэйхи кабусикигайся» (далее – «Таки сэйхи»), чья штаб-квартира находилась в том же городе. Автор заметки провел большое журналистское расследование и пришел к следующему выводу: побег Мацуо с Кимом был следствием любовной связи, которая выдержала испытание разлукой через океан. В очерке не говорилось о том, как они встретились или каким образом Ким вернулся к Мацуо. Главным фокусом заметки стало драматичное воссоединение двух влюбленных, описанное языком девушки, ставшей жертвой искушения. В конце отмечается, что двое сбежали, скорее всего, в город Химэдзи.
Остается открытым вопрос, что каждый из них думал о том, что они оставляют позади, покидая Бэфу. Был бы хоть кому-то интересен их предполагаемый роман или небезразлично их местонахождение, если бы гендерные роли в паре распределились наоборот или если бы оба были корейцами? Анализ, проведенный в предыдущей главе, объясняет, почему эта история, как она рассказана в газете, была понятной и, возможно, даже допустимой для японских читателей. Сельхозработники, нанятые фермерским хозяйством Ихары в Хикоги или участники программы аграрных стажеров в Камото вошли в историю как люди, которым удалось достичь определенного уровня доверительных отношений со своими работодателями, с которыми они делили праздники, жилые помещения и иногда даже траурные церемонии. Обязательная близость, которая требовалась от корейских работников в сельской местности метрополии, держала рутинное насилие в их повседневной жизни на низком уровне. Истории, рассказанные в этой главе, показывают, что корейцы и некоторые не-корейцы иногда воображали и предпринимали нечто совершенно другое.
Отношения глубокой зависимости, которые, пусть всего на мгновение, разорвали в клочья эстетический опыт «японскости», очевидны в коллективных действиях рабочих против компании «Таки сэйхи», работодателя Кима. Перед тем как рассказать эту историю, мы проследим рост компании от маленькой фабрики в Бэфу в начале эпохи Мэйдзи до крупнейшего производителя удобрений Японской империи к 1930-м годам. Этот рост стал возможным благодаря ее президенту, Таки Кумэдзиро, который обладал сверхъестественной способностью прибегать к колониальному насилию, физическому и психологическому, и извлекать из него выгоду. Опыт корейцев в компании совпадает с опытом других, кто подвергался эксплуатации в разных узловых точках имперского цикла Японии, что привело к многочисленным акциям прямого действи против ее бесчеловечного обращения с рабочими на разных уровнях[393].
Амбиции Кумэдзиро всегда были непомерными, даже когда его компания была лишь региональным игроком. Его усилия по развитию бизнеса удобрений привели к тому, что он дотянулся до Соединенных Штатов (Флориды и Теннеси), Алжира, острова Банаба и острова Рождества[394]. В этих местах рабочие разного этнического происхождения – в основном не-японцы, из числа расиализованных, заключенных и колонизированных представителей коренных народов – в условиях изнуряющей жары добывали фосфаты, критически необходимые для глобальной индустрии удобрений. Многовековые способы господства и накопления, характерные и для добычи фосфатной руды в этих регионах, которые пережили колониальные завоевания переселенцами из Британии, Франции, Германии, Испании, Америки и Японии, были напрямую связаны со способностью «Таки сэйхи» развивать свой бизнес благодаря эксплуатации корейцев и бураку на своей фабрике в Бэфу.
На фабрике «Таки сэйхи» рабочие превращали фосфатную руду, которая доставлялась на кораблях, принадлежавших компании «Мицуи буссан», в широко разрекламированные синтетические удобрения. Мешки с удобрениями под маркой «Таки» развозились по железной дороге или кораблями в места вроде Хикоги, где мелкие фермерские хозяйства вместе с корейскими работниками использовали их для создания копий роскошных фруктовых садов Ихары Тойкити[395]. Здесь пограничные практики тоже сегментировали рабочую силу империи, что повлияло на то, как люди вроде Тойкити и Кумэдзиро понимали истинные причины своего успеха.
Борьба, которая развернулась в каждом из этих мест, так или иначе включенных в имперский круг удобрений «Таки сэйхи», позволяет представить связи, которые люди устанавливали, терпя физическое и психологическое насилие со стороны империалистических структур, подпитывавших и укреплявших жестокую самоуверенность японского конкистадорского гуманизма. Обращая внимание на эти места и выстраиваемые взаимосвязи, мы начинаем лучше понимать, насколько труд корейских женщин, живших в метрополии, был необходим в создании условий для побегов, которые временами приводили к коллективным акциям протеста и даже призывам к свержению империи. Эту главу лучше читать параллельно с предыдущей, в которой демонстрируется, как государственные инструменты, такие как перепись населения и учетные книги, делали труд кореянок невидимым в тот самый момент, когда занятые в сельском хозяйстве вроде Ихары Рёко и Ихары Кимиё превращались в домохозяек и дочерей, предназначенных для выполнения своей исторической миссии – рождения японского мужчины-как-человека. Глава концентрируется на историях построения мира корейскими работниками и работниками из общин бураку, которые отвергали ложные обещания принятия через ассимилирующую близость, которая, как утверждается предыдущей главе, была не чем иным, как еще одной формой насилия.