Выращивание хурмы от семян до плодов – долгий процесс. Как говорится, требуется как минимум девять лет терпения и хорошей погоды. То есть требовалась вера, что у человека будет постоянный доступ к участку земли и дополнительной рабочей силе по крайней мере несколько лет. Для людей вроде Ихары Синго, имевшего глубокие корни в Хикоги и знавшего, что он в конечном итоге получит больше земли через наследование или передачу титула, вопрос времени был неважен. Но это было невообразимо для сельхозрабочих вроде Пака и Мина, двух корейцев, которых фермерское хозяйство Ихары наняло между 1934 и 1938 годами.
Как и аграрные стажеры в Камото, которые были вынуждены говорить по-японски, брать отпуска в соответствии с японским календарем и участвовать в церемониях вместе со своими работодателями, у которых жили, корейские земледельцы в метрополии терпели насильственную близость, следы которой мы видим в учетных книгах фермерского хозяйства Ихары. Хотя к ним и относились как к заменимой, временной и податливой рабочей силе, это не освобождало их от необходимости участия в социальной жизни, которая объединяла японское сообщество в сельской местности. Мы видим такие примеры на странице учетной книги от 1933 года, озаглавленной «Расходы на социализацию, обмен подарками». Запись от 2 июня включает «Соболезнования в связи с похоронами сэндзина[381]» в размере 67 сэн[382]. Что было больше 50 сэн, которые Ихара отправили своим родственникам в качестве подарка по случаю рождения ребенка 1 марта. Другие записи на этой странице включают 50 сэн в качестве пожелания скорейшего выздоровления, две иены 3 февраля как прощальный подарок призывнику и многие случаи дарения хурмы, груш и других фруктов, которые они выращивали.
Возникает вопрос, как рассматривать несоответствия, проявляющиеся в пункте «соболезнования в связи с похоронами сэндзина»? С одной стороны, выражение соболезнований – это акт изъявления скорби по поводу смерти корейца, с которым, судя по всему, у местных не было никаких отношений, кроме, может быть, рабочих. А с другой – использование расистского эпитета в описании. Более подробно возможные смыслы такой записи рассматриваются в следующей главе, здесь же хочется отметить, что вовлечение корейских сельскохозяйственных рабочих в духовную или церемониальную сферу фермерского хозяйства подтверждает объяснение Уинтер концепции пьезы Джеймса: если рассматривать режим накопления в целом, то именно весь ценностный код, а не просто эксплуатация труда, определяет мышление, которое устанавливает и закрепляет на века отношения господства[383]. Ежедневные тесные отношения порой были самым что ни на есть насилием, которое навязчиво преподносилось как забота. Возможно, мы можем назвать это колониализмом, который был изначально заложен в ойкономическую политику министерства.
В архивах трудно найти сведения о протестах, с которыми выступали колониальные поданные, работавшие в качестве временных сельскохозяйственных работников, критикуя свою расовую и гендерную эксплуатацию в 1930-е годы. Поскольку их абсолютная численность была невелика, обнаружить какие-то следы их выступлений или актов неповиновений в рамках Союза японских фермеров или связанных с ним организаций удается достаточно редко[384]. Требования, которые были ключевыми для японских фермеров-арендаторов, даже бураку, не могли, в силу структуры японского деревенского сообщества, найти отклика у корейских аграрных рабочих[385]. Такие требования права постоянной аренды, доступа к общинным землям, даже призывы к снижению арендной платы – центральные в выступлениях бураку в Миэ – не могли бы в полной мере отвечать чаяниям корейских трудовых мигрантов, начни они борьбу против японского землевладения, чтобы освободиться от колониального террора[386].
Из учетных книг фермерского хозяйства Ихары или других материалов нельзя понять, были ли у корейских работников, которые фигурируют только в виде строчки в семейном бюджете, свои комнаты, где они могли бы уединиться после тяжелого трудового дня, было ли у них время, чтобы отвлечься и помечтать о другой жизни, могли ли они общаться со своими любимыми или удавалось ли им подавить тоску по дому. Требуется воображение, чтобы представить, как они мечтали о новых отношениях, где близость не была бы привязана к насильственным ограничениям, националистическому экстазу или даже родственным узам.
Серьезные размышления о мимолетных упоминаниях Пака и Мина в учетных книгах опроса фермерских хозяйств требуют, чтобы мы вышли за рамки традиционной японской аграрной истории, в центре которой – борьба за доступ к земле, воде и другим ресурсам, основанная на предположении, что люди мечтают бросить якорь и быть включенными в деревенское сообщество. Если мы сможем воспринять перемещение и переселение как результат тяжелых решений трудовых мигрантов, сделанных ими в условиях крайней нужды, слежки, потенциальной угрозы поощряемого государством самосуда, разлуки с близкими и без каких-либо гарантий возвращения домой, мы поймем всю важность пересмотра критериев, которые используем для определения, идентификации и оценки антикапиталистической борьбы и коллективного представления о свободе.
Как только мы признаем, что перемещения между селом и городом были скорее правилом, чем исключением, сразу сможем сформулировать вопросы касательно опыта, пережитого корейскими сельскохозяйственными рабочими, которые постоянно переезжали с места на место. Появление Пака в учетных книгах в 1934 году и исчезновение оттуда в 1935-м, Мина – на несколько месяцев в 1937-м и исчезновение в 1938-м году, а также десятков безымянных рабочих, записанных просто как «сэндзины» в колонке выплаченной заработной платы, или неизвестного корейца, чья смерть упомянута в связи с денежным пожертвованием от фермерского хозяйства Ихары, можно считать приглашением к знакомству с судьбами, которые не хотят, чтобы их втискивали в рамки банальных историй борьбы или выживания. Если опираться на исследования проблем корейцев-дзайнити конца ХХ века, в центре которых жизни и опыт переселившихся из Кореи в метрополию людей, а не на японские исследования крестьянства, перемещения могут быть истолкованы как неприятие навязанной близости, которая в любой момент могла перерасти в насилие[387].
Десятки интервью, которые исследователи корейцев-дзайнити вроде Ким Чонми взяли у мужчин и женщин, переехавших в метрополию во время колониального владычества, подчеркивают важность рассмотрения тех форм отношений, которые не подразумевают родства, переселения или совместного проживания. Как выглядела абсолютная зависимость и как к этому относились люди, которым не было гарантировано совместное проживание, даже если все члены семьи находились в метрополии?[388] Что, если отталкиваться от этого факта при размышлении о том, как корейцы, которые жили в метрополии, мечтали о свободе и исповедовали свободу?[389] В следующей главе мы рассмотрим, какой след их усилия, приложенные ради коллективного выживания, и забота о живых и мертвых оставили в местах, где они останавливались. Эта глава будет завершена отрывком из рассказа – может, об истории дружбы, взаимного отчаяния, товарищества или даже настоящей любви. Она может быть как всем, так и вообще ничем из перечисленного.
Короткая заметка, которая появилась 11 июня 1930 года в выпуске основной ежедневной газеты «Осака Асахи симбун» под названием «Самоубийство корейских девушек» – и которую легко пропустить, поскольку она затерялась прямо посередине пятой страницы[390]. Там говорилось о телах двух корейских женщин примерно 25–30 лет, которые были найдены накануне в районе 10 часов вечера недалеко от станции Ёдо железной дороги Кэйхан в Осаке. В ходе расследования выяснилось, что они гораздо моложе, чем выглядели (18 лет и 22 года), и вместе покончили с собой. До своей смерти обе проживали со своими корейскими мужьями в городе Фусими, Киото, менее чем в семи километрах от того места, где их нашли. Считаем ли мы правдоподобным желание полиции представить это как самоубийство из-за любви и что думаем о способе подачи материала газетой – самоубийство двух молодых замужних женщин всего лишь в семи километрах от своих домов открывает простор для критических фантазий, которые Сайдия Хартман предлагает использовать «для передачи стремлений и желаний заблудших»[391].
Какова бы ни была природа их отношений, совместное решение уйти из дома и умереть вместе под открытым небом сложно было проигнорировать – из-за вызванного этим решением сбоя в рутинной перевозке пассажиров и грузов по железной дороге Кэйхан во благо империи. Запись об их смерти напоминает нам, как важно представить себе образ жизни и отношения корейских женщин в метрополии, которые выходят за рамки бесчеловечных ярлыков вроде «безработная», за которыми официальные доклады, исследования и материалы переписи скрывали зависимость государства и капитала от их существования. Эта и другие разрозненные записи – свидетельства проявлений настоящей жизни корейских женщин в удушающей атмосфере империи, несмотря на все попытки стереть сам факт их существования из архивов колониальной жестокости. Кто оплакивал смерть двух молодых женщин? Кто признавал за ними право жить так, как они хотят?