Вот как материальные и духовные основы японского мышления работали в деревне Коё. В документах префектуры Окаяма говорится о 3 075 корейцах (2 549 мужчин и 526 женщин), которые проживали там на момент 30 июня 1929 года. Из них 170 человек (158 мужчин и 12 женщин) были указаны как «сельскохозяйственные помощники»[375]. В отличие от Кумамото, в Окаяме не проводилось никакой государственной трудовой политики в отношении корейских земледельцев[376]. Непонятно, сколько из этих 170 «сельскохозяйственных помощников» работали в фермерском хозяйстве Ихары. За исключением двух упомянутых по имени индивидов, остальные корейские рабочие указаны в учетных книгах таким образом, что невозможно установить ни пол, ни имя, ни даже точное количество человек, работавших на ферме. Из чего можно сделать вывод, что их присутствие не представляло интереса для чиновников в области сельского хозяйства. Тот факт, что их трудоустройство в 1933 году не было никак отмечено в примечаниях к выпущенной в том же году сводке результатов, лишь подтверждает это наблюдение.

Более тщательное изучение учетных книг позволяет сделать вывод о существовании системы найма с авансовыми платежами, которые привязывали корейских рабочих к фермерскому хозяйству Ихары на продолжительный срок. Запись от 26 декабря 1933 года гласит о неуточненном авансе, выплаченном хозяйством. Это может свидетельствовать о том, что продолжение долговых отношений ожидалось за пределами текущего опросного года и что отношения между корейскими работниками и семейством Ихара уже длились какое-то время, возможно, при участии посредника. В качестве такого посредника мог выступать трудовой брокер, представитель местного отделения «Соайкай»[377] («Общества взаимной любви»), государственного органа, который администрировал программы типа аграрной стажировки в Ямагути и Кумамото, либо представитель деревенской элиты, имевший деловые связи в Корее[378].

Учетные книги следующего года подтверждают, что доступ к корейской сельскохозяйственной рабочей силе были важной составляющей способности мелкого фермерского хозяйства Ихары воспроизводиться как на ежедневной, так и на многолетней основе. На странице Сводки результатов от 1934 года, где приводится информация о составе хозяйства, впервые вводится понятие «работник на год». Для большинства мелких фермерских хозяйств это было бы непозволительной роскошью. В большинстве учетных книг данная строка остается пустой, но у Ихары мы видим там 32-летнего корейского мужчину с указанием лишь фамилии Пак. В примечаниях ничего не сказано о стране происхождения Пака и только говорится, что наняли годового работника для расширения фруктовых садов. Всего было зафиксировано 2 037,5 часа сельхозработ, выполненных Паком, к которым добавлены еще 376,5 часа работы внесемейных работников[379]. За свой труд Пак получил 39,99 иены, что значительно ниже существовавшей в деревне ставки для взрослого мужчины-работника в 233 иены. Учитывая, как распределялась его работа в течение года, Паку было бы трудно совмещать ее с подработками на стройке или в добывающей отрасли в межсезонье, как это делали многие корейские сельскохозяйственные рабочие, чтобы свести концы с концами[380].

В 1937 году, когда в учетных книгах появляется второй корейский «годовой рабочий» по фамилии Мин (28-летний мужчина), средняя годовая заработная плата в деревне составляла 270 иен. В примечаниях сказано, что он был нанят только на треть года, несмотря на статус работника на год. Согласно записям, он отработал 1 104 часа, за что получил 73,27 иены как заработную плату и 1,15 иены на сакэ. Это составляло 83% от 90 иен, которые он, вероятно, рассчитывал получить за выполнение трети от годовой работы, что было намного ниже 58 иен в месяц, которые он получал бы, отнесись семья к нему как к сезонному работнику. Распределение его рабочего времени свидетельствует о той же проблеме, с которой столкнулся Пак: он не имел возможности распределять свое время по сезонам между сельским хозяйством и стройкой или добывающей индустрией.

Финальным и основным препятствием для Пака или Мина на пути к созданию собственных мелких фермерских хозяйств было другое проявление того же «общего согласия», которое изгнало земледельцев бураку Асамы из деревенского сообщества. В их случае, даже если бы им удалось накопить деньги на покупку земли, достаточной для поддержания собственного мелкого хозяйства, у них не было никаких оснований оспаривать свое исключение из прав общего пользования и других не подпадающих под действие закона механизмов. Правило «совместного исторического сосуществования», которого придерживалось Министерство сельского хозяйства и торговли при определении права доступа к местам общего пользования, не применялось к корейским трудовым мигрантам, которые лишь недавно поселились в Окаяме, так как их появление здесь было прямым результатом колониального завоевания.