Акцент официального доклада на программе аграрных стажеров и пренебрежительное описание их жилищ как мест скопления ленивых людей с ярлыком безработных создавало впечатление, что в и без того незначительном числе корейских аграрных рабочих в японской сельской местности большинство составляли мужчины. Важность корейских женщин для воспроизводства мелких фермерских хозяйств наподобие семейства Ихара особенно трудно измерить, поскольку они редко упоминаются в официальных документах в качестве обособленной категории анализа. Национальная перепись населения, которая будет проанализирована далее, позаботилась о том, чтобы работа, выполнявшаяся корейскими женщинами за пределами фабрик, не учитывалась и не признавалась в бухгалтерских практиках японской экономики[368]. Перепись рассматривается как проект, который послужил началом политических споров о том, как определять национальное сообщество[369]. Хотя каждая проведенная перепись усиливала впечатление эмпирической неизбежности и вводила в привычный обиход используемые ею категории, местные власти забрасывали Департамент народонаселения Статистического бюро в Токио сотнями вопросов, поскольку у них не было четкого понимания, кого и почему надо относить к конкретным категориям.

Ряд вопросов, заданных местными властями при подготовке к переписи 1930 года, отразил замешательство по поводу растущего числа корейских рабочих на подведомственных им территориях. Эти вопросы варьировались от практических – как помочь людям, плохо владеющим японским языком, заполнять формы? – до экзистенциальных. Одна проблема, которая ставила в тупик чиновников из множества префектур, заключалась в том, какую указывать национальность детям смешанного происхождения. Согласованные ответы Департамента народонаселения показывают их стремление установить четкий набор правил, в соответствии с которым самые сложные семейные отношения и вопросы занятости можно было бы свести к базовым принципам, которые волновали государство: сохранение принципа патрилинейности (наследование по мужской линии) и определение категории основной занятости как работы, выполняемой за пределами дома[370]. Политические последствия всего этого становятся очевидными в ситуациях, связанных с классификацией труда – считать ли человека полностью занятым, частично занятым, безработным или неработающим.

Безработица была главной проблемой для муниципалитетов, поскольку многие власти на местах опасались, что праздная, злая и голодная рабочая сила еще больше радикализируется и объединится, если не будут приняты временные меры по улучшению ее положения. Несмотря на финансовые стимулы, которые должны были мотивировать местные власти провести точный подсчет корейских рабочих в ходе переписи, определения занятости и работы, установленные Департаментом народонаселения, делали работу, которую выполняли корейцы, невидимой. Запросы, направленные в Департамент властями Киото, проясняют, как эта «невидимость» повлияла, в частности, на корейских женщин-аграриев.

В запросах Департаменту народонаселения чиновники Киото, ответственные за перепись, предоставляли десять вариантов частичной занятости и спрашивали, является ли определение «безработный» правильным для каждого из перечисленных случаев. Ответы Департамента показывают, что он считал людей безработными, если они не имели основной работы и обладали «желанием и способностью» найти работу на полный рабочий день. Гендерные последствия такого понимания следуют из разъяснений Департамента в ответе на следующий запрос чиновников: «Если фабричный рабочий, у которого есть желание и способность работать, но нет возможности найти работу, временно возвращается домой, чтобы помочь с сельхозработами, но она не дотягивает до критериев основной занятости, следует ли его считать безработным?»[371]. Департамент ответил, что в случае, если сельхозработы сводились к помощи другим и не были основным занятием человека, то его следовало классифицировать как безработного.

Ответ Департамента на запрос чиновника из префектуры Эхимэ касался еще одной важной категории труда: работы по дому. На вопрос, можно ли отнести эту работу к дополнительной занятости, если опрашиваемый формально был безработным, Департамент ответил утвердительно, уточнив только, что ее нельзя рассматривать как основную или полную занятость. Учитывая, что большая часть работы, которую корейские женщины-аграрии выполняли в метрополии, сводилась к работе по дому, сдельной работе или выращиванию сельскохозяйственной продукции для семейного потребления, классификация в переписи этих видов занятий в лучшем случае как дополнительной занятости – даже тогда, когда респондент не был занят полный рабочий день за пределами дома, – означала, что вклад корейских женщин в рабочую силу метрополии значительно недооценивался. Более того, если эти женщины не указали на желание или способность выполнять оплачиваемую работу, они могли быть классифицированы как находящиеся «в состоянии пассивной безработности»[372].

Такая ситуация ставила корейских женщин в опасное положение. В отличие от японских женщин, занятых в сельском хозяйстве (из иппанминов), которые занимали схожую позицию и им это прощалось как матерям японских мужчин, корейским женщинам вход в гетеропатриархальную нацию был закрыт. Таким образом, если отсутствие работы у японских женщин необязательно снижало их ценность для государства в силу их роли биологической и социальной воспроизводительницы семьи как ячейки нации, то корейские женщины в метрополии не рассматривались как возможные или реальные биологические воспроизводительницы семьи-нации[373]. Поэтому статус безработных превращал их в черные дыры для национальной экономики с точки зрения государства. Полностью последствия этого утверждения раскроются позже при непропорциональной вербовке корейских женщин в военную систему сексуализированного рабства, в то время как резня в Киномото, произошедшая в рабочем поселении (ханба), где корейские рабочие прокладывали через гору тоннель, входивший в военно-промышленную инфраструктуру и имевший важнейшее значение для нации, уже предстала результатом националистической политики государства, которая, в сочетании с общественным поощрением безнаказанных массовых убийств линчевателями, была поистине смертельной[374].