Ежедневное насилие, которому корейские сельскохозяйственные рабочие подвергались в небольшом пространстве мелких ферм, было неразрывно связано с гораздо более масштабными видами антикорейского террора, вспыхнувшего во время Великого землетрясения в Канто и инцидента в Киномото. Помимо того что опрос делил аграрных рабочих на членов семьи и тех, кто к ней не принадлежал, а их вклад определялся либо емкостью, либо производительностью труда, требование к респондентам вести ежедневный учет вложенных ресурсов и выпущенной продукции сделало рутинными эксплуатацию и насилие. Обыденность форм учетных книг порождала чувство разумности происходящего, которое не особо въедливым читателям сложно было уловить, не говоря уже о том, чтобы критиковать[331]. Поскольку экономические труды в области сельского хозяйства не оценивают повседневное насилие, экономисты не анализировали ту критически важную роль корейских аграриев, которая им отводилась в ойкономическом проекте по протекционизму мелких фермеров, разработанном Министерством сельского хозяйства после Первой мировой войны. Этот пробел весьма показателен в плане отрицания колониализма, которое так и остается неизменным вплоть до сегодняшнего дня в этих трудах – и в исследованиях в области японистики вообще.

Анализ аграрной трансформации в регионе Окаяма-Хёго – в оживленном центре раннего активизма фермеров-арендаторов, – который проведен в данной главе, демонстрирует, что образ предприимчивого японского мелкого фермерского хозяйства, выстоявшего перед лицом глобального капиталистического кризиса, был мифом, который смог выжить лишь потому, что вначале реструктурировал, а затем и вовсе стер из памяти зависимость этих хозяйств от колониальной рабочей силы. Утверждение Сильвии Уинтер, что именно господство, а не эксплуатация, является приемлемой рамкой, через которую мы видим, что стремление капитала к беспрерывному накоплению ложится тяжелым грузом на плечи тех, кто несет наибольшее бремя в создании прибавочной стоимости, вдребезги разбивает бинарность, которая категорически отделяет японское фермерское хозяйство от эксплуатируемой толпы в колониях. На этом разделении до сих пор настаивают исследования японского империализма. Например, в ходе анализа идей Уно Кодзо и Тосаки Дзюна о капитализме, фашизме и семье-нации Кацухико Эндо настаивает, что поддержка аграриев в метрополии, которую осуществляло японское государство, была возможна из-за усиления эксплуатации в колониях путем селективных форм промышленного развития и огораживания, что лишало людей собственности и вынуждало заниматься опасным и низкооплачиваемым наемным трудом[332].

Такие исследования о формировании корейской диаспоры, как книга Кэна Кавасимы «Пролетарская авантюра» (Proletarian Gamble) или вышеупомянутая «Два сна в одной постели», усложняют эту модель, обращая внимание на отток и расселение корейских мигрантов-рабочих по всей империи, ведь внедрение колониальной сельскохозяйственной рабочей силы в метрополию не было их основной целью. В то же время они прямо не оспаривали ту точку зрения, что корейские аграрные рабочие были скорее исключением, нежели необходимостью для материального и идеологического формирования японской сельской местности как прочного фундамента нации[333]. Труды по экономической истории Кореи подвергают сомнению нарративы имперского разделения труда в части Маньчжурии, но не архипелага[334].

Важным исключением стал Ясуока Кэнъити, который в работе «Другие в японском сельском хозяйстве» (Others in Japanese Agriculture) показал, как формировалась прослойка корейских аграрных рабочих в сельской местности метрополии. Он использует статистические данные переписи населения и других документов Министерства внутренних дел, показывая, что, хоть в абсолютном выражении количество сельскохозяйственных рабочих и уступало существенно числу корейских промышленных рабочих в метрополии, корейцы действительно стали значительной временной рабочей силой в аграрном секторе, особенно в таких регионах, как Нара, Вакаяма, Осака и Киото, где их численность была высока.

Эмпиризм, лежащий в основе бинарного представления о «японском фермерском хозяйстве» и «экспроприированном населении в колониях», подтверждается объемными данными государственных статистических бюро, муниципальных органов учета, полиции и департаментов народонаселения о количестве корейских рабочих в метрополии – эти данные позволили социологам утверждать, что до Второй мировой войны в сельской местности почти не было колониальных рабочих. Вместо того чтобы принимать эти данные за чистую монету, настоящая глава показывает, как учетные книги и перепись населения активно фабриковали их отсутствие. Необходимо разъяснить, что сбор и свод статистических данных велись таким образом, чтобы не сложилось впечатление, что корейцы и представители других народов были заняты чем-то реально значимым в сельской местности, поскольку исследования, основанные на этих данных, позволили ученым различных политических взглядов создать нарративы, скрывающие методы принуждения, которые малые фермерские хозяйства как конкистадоры-гуманисты использовали для извлечения прибыли[335].