Приблизительно в 125 километрах южнее Асамы по Тихоокеанскому побережью находится Киномото, место убийства двух корейских железнодорожных строителей, И Гиюна и Пэ Сандо, японскими жителями Киномото и соседней деревни Араи 3 января 1926 года. В эссе Кима Чонми, ученого, изучающего историю корейцев-дзайнити[321], «О нападении и массовом убийстве корейцев в Киномото, префектура Миэ» раскрываются детали этих убийств, которые произошли менее чем через три года после массовых расправ над более чем 6 000 корейцами после Великого землетрясения в Канто[322]. Слаженные действия полиции, местных политиков и членов различных организаций, таких как Императорская ассоциация военных резервистов, молодежных групп, ассоциации пожарных и местных общественных патрулей вылились в этот акт анти-корейского террора, который эхом отозвался далеко за пределами южного Миэ.

Вскоре после убийств И и Пэ такие организации, как Федерация профсоюзов корейцев в Японии и отделения «Суйхэйся» в префектуре Миэ, начали собственное расследование произошедшего. Фусэ Тацуи, известный адвокат, общественный активист и сторонник освобождения Кореи, представил отчет, в основу которого легли преимущественно свидетельские показания. Он выразил удивление, что нападение случилось без прямой провокации. Его отчет важен, поскольку он противоречит статьям в популярных ежедневных газетах, которые освещали убийства как результат войн за влияние между конкурирующими группами, вовлеченными в строительство противоположных концов тоннеля. До этого, 10 февраля, четыре радикальные организации дзайнити – Федерация профсоюзов корейцев в Японии, Мартовское общество, Токийская корейская пролетарская молодежная лига и Январское общество – выпустили совместное заявление, в котором приравнивали эти убийства к таким событиям, как резня в Ниигате в июле 1922 года, Великое землетрясение в Канто в сентябре 1923 года и инцидент в Отару в декабре 1925 года[323]. Они призывали остальных осудить эти события как акты колониальной и классовой войны и утверждали, что «В конечном итоге это не что иное, как еще одно свидетельство уничтожения корейского рабочего класса японской буржуазией»[324]. Заявление заканчивалось восхвалением двух японских рабочих, которые кинули динамит в атакующих линчевателей, что являлось, по мнению авторов, ярким примером интернациональной классовой солидарности.

20 февраля 1926 года главная газета Коммунистической партии Японии, «Мусанся симбун», опубликовала отчет Фусэ. В ходе расследования он выяснил, что приблизительно 200 корейских рабочих с семьями переехали во временные бараки, называемые ханба, чтобы строить железнодорожный тоннель, который должен был соединить Киномото и деревню Хаку. Контракт выиграл киотский подрядчик Яно-гуми, который начал строительство тоннеля в январе 1925 года. Инцидент в Киномото, так же как события в Асаме, произошел при реализации железнодорожного инфраструктурного проекта, являвшегося частью более масштабной инициативы по созданию паломнического маршрута Кумано Кодо, который должен был соединить храм Исэ с Кумано-Сандзан, Коясан и другими местами – все вместе они сейчас составляют объект всемирного наследия под названием «Священные места и дороги паломников в горах Кии». Фусэ утверждал, что мстительный дух, который заставил японцев убить более 6 000 корейцев в 1923 году, вернулся в Киномото: «Собрались 120–130 жителей. Они били в городской колокол, трубили в горны, а затем достали свои ружья, которые хранились в начальной школе, и окружили корейские ханба»[325].

Для многих корейских мужчин и женщин, продолжавших жить и работать в метрополии, ни акт самоубийства двух японских рабочих на этнической и классовой почве, ни подробное расследование Фусэ не могли принести особого утешения. Вскоре после инцидента корейские ханба были закрыты, и рабочие покинули город. В другой своей работе, «История корейцев-дзайнити в Вакаяме», Ким приводит свидетельство неназванной женщины (там она проходит под кодовым именем Омони[326]), которая родилась в 1919 году и переехала в соседнюю префектуру Вакаяма в начале 1940-х годов. Она подтвердила, что солидарность и немалые усилия адвоката имели весьма скромное непосредственное влияние на жизни корейцев, над которыми постоянно нависала угроза насилия. Мы узнаём, что для людей вроде Омони и ее мужа, которые были вынуждены постоянно переезжать в поисках работы, резня корейцев японскими линчевателями и полицией во время Великого землетрясения Канто в 1923 году служила вечным напоминанием о непроходящем ужасе. Несмотря на то что они никогда не жили ни в Канто, ни в префектуре Миэ, оба события напоминали им, насколько иллюзорной была безопасность под колониальным японским управлением[327].

О специфике насилия, с которым сталкивались корейские мужчины и женщины в аграрных районах метрополии и о котором идет речь в этой главе, можно судить по тому, как новости о бойнях 1923 и 1926 годов доходили из крупных городов до временных бараков и отдаленных мест вроде апельсиновых садов в Вакаяме, где муж Омони работал сборщиком фруктов в конце 1920-х годов. Новости распространялись, потому что люди приносили их с собой, убегая с прошлых мест работы. Для многих корейских рабочих эти перемещения, подстегивавшиеся обывательским террором при поддержке полиции и отдававшие их в руки больших и маленьких эксплуататоров, были вопросом выживания. А японским исследователем эти перемещения не дают увидеть роль, которую корейские земледельцы сыграли в этот период, став незаменимой рабочей силой для стоявших на грани разорения японских мелких фермерских хозяйств, а также постоянную опасность, которой они там подвергались.

Несмотря на то что исследователи не уделяли большого внимания вкладу корейских рабочих-мигрантов, особенно до конца 1930-х годов, когда началось массовое использование принудительного труда, то влияние, которое они оказали на самореализацию японских мелких фермеров как конкистадоров-гуманистов, невозможно переоценить[328]. Как утверждает Пак Окхён в работе «Два сна в одной постели» (Two Dreams in One Bed), иммиграционные администрации китайского республиканского правительства, японского государства и офиса корейского генерал-губернатора всю дорогу с начала XX века торговались по вопросам национальности, собственности и накопления – ради гегемонии в спорном регионе Маньчжурия. Во многом это напоминает, как граничащие друг с другом расистский и патриархальный режимы стали основой формирования Соединенных Штатов: они же сыграли ключевую роль в обретении упомянутыми выше государствами и капиталами способности постоянно переносить кризис на расиализованные сообщества[329].

Хотя положение буракуминов относительно иппанминов отличается от положения, которое корейцы – мобильные, эксплуатируемые или закабаленные работники сельской местности метрополии – занимали по отношению к своим японским работодателям, весьма поучительно рассматривать эти два вида взаимоотношений в одном ряду, поскольку они раскрывают те связанные друг с другом механизмы грабежа и насилия, которые позволяли мелким фермерским хозяйствам в метрополии воспроизводиться из поколения в поколение. Изгнание и закабаление были двумя сторонами одной медали – двумя способами управления тесно переплетенными отношениями в японских деревнях. И то и другое вводилось в практику путем консенсуса и закона, и вместе они составляли важную часть фундамента японского колониального мышления. Внимательное прочтение учетных книг опроса фермерских хозяйств одного мелкого хозяйства в префектуре Окаяма раскрывает, как вынужденное тесное сосуществование привело к тому ужасу, который пережили многие корейские рабочие-мигранты, особенно после Первой мировой войны[330].