Расположенный чуть более чем в 300 километрах северо-западнее Киномото, Хикоги был одним из 17 округов Коё, фермерской деревни в провинции Акаива префектуры Окаяма[336]. Согласно переписи от 1935 года население Коё составляло 4 066 человек[337]. В 1932 году ей было присвоено звание «Образцовой деревни возрождения», статус, которым Министерство сельского хозяйства награждало деревню, если ее руководство подтверждало свою приверженность «духовному и экономическому возрождению» путем «рационализации» – то есть успешно склонило мелкие фермерские хозяйства принять меры строжайшей экономии[338]. Государство поощряло инициативы руководства деревень национальным признанием и небольшой суммой субсидий, чтобы они могли дальше продвигать аграрные реформы. Команда министерских экспертов из 18 человек изучала условия в течение двух недель и выдавала отчет со своими рекомендациями, как сделать управление деревней еще более эффективным.

История успеха Коё превратилась в полномасштабный миф благодаря бывшему представителю «фермерской литературы», члену Лиги японских пролетарских писателей Маруяме Ёсидзи (1903–1979)[339]. Его рассказ об успешном превращении Коё в образцовую деревню был написан для Культурной секции Ассоциации помощи трону[340], [341]. В рассказе «Деревня Коё: префектура Окаяма, провинция Акаива (отчет об исследовании в деревне Коё)», опубликованном в 1942 году, Маруяма аплодировал просвещенному и жертвенному стилю руководства деревенского главы, Кунисиро Тацуты, умевшего совмещать тяжелый труд и моральное лидерство с научным знанием сельскохозяйственного упрвления, которое изучал в университете, и фактически в одиночку отстоявшего Коё от активистов из среды фермеров-арендаторов, которые оказали крайне дестабилизирующее воздействие на другие части Окаямы[342]. Он сочинил историю о спонтанной общинности, где жители великолепно играли свои роли, чтобы в коллективном порыве победить нищету, наступавшую им на пятки.

Читая описания Маруямы, можно убедиться, что элиты Коё успешно претворили в жизнь «чудо и магию» обесценивания, которое марксистский теоретик Иномата Цунао в своем эссе 1935 года «Крестьянство и фашизм» назвал ключевым для привлечения мелкобуржуазных сельских масс на сторону фашизма[343]. В этом труде Иномата подключается к дискуссии о том, какие слои общества наиболее восприимчивы к фашистской мобилизации. Хотя он и соглашается с Уно и многими другими, что земледельцы – частичные собственники – в этом эссе он относит их к мелкой буржуазии – были наиболее восприимчивы к фашистской идеологии, он аккуратно отграничивает фашистские организации типа ассоциаций имперских резервистов, промышленных ассоциаций, учебных заведений для фермеров и патриотических молодежных групп, возглавляемых местной элитой, от простых людей, которых эти учреждения пытались рекрутировать. Последних, объясняет Иномата, сложно втянуть в политическую активность, которая противоречит их экономическим интересам. Он утверждает, что патриотические движения, такие как «Сёва синсэнкай» («Божественное общество Сёва»), ультранационалистическая военизированная организация, связанная с Оомото-кё[344] и «Конституционное общество политических друзей», находившиеся под влиянием буддийской секты Нитирэн, были более опасны, чем вышеупомянутые окологосударственные организации, поскольку они успешно привлекали массы к непримиримому японизму. Ученый подчеркивает, что японизм гораздо более эффективно превращал мелких буржуа в приверженцев того, что он называет кисэкисюги (в вольном переводе с японского – «вера в чудо»), нежели вертикально управляемые государственные и полугосударственные структуры, которые позиционировали себя как беспристрастные поставщики помощи нуждающимся фермерским хозяйствам. Именно нация – а точнее, формулировка понятия нации, построенной на геноциде коренных народов, колониализме и гетеропатриархальной системе, – была основой чудес и магии, к которым так тянулась буржуазия и мелкие аграрные буржуа, даже если проводимая ею политика противоречила их экономическим интересам. Японизм, сформированный и поддерживаемый колониальным мышлением, сделал «политическую необходимость, но экономическую невозможность» Уно реальностью.

Хоть Маруяма и подчеркивал значимость хороших лидеров, таких как глава деревни Кунисиро, бросивший все свои знания и лидерские качества на то, чтобы не дать жителям Коё скатиться к радикальному активизму, приверженностью которому «славились» фермеры-арендаторы Окаямы, он не мог устоять от соблазна поговорить о волшебстве, которое завуалировал под предпринимательскую инициативу одного особенно самоотверженного и умелого фермера. Он приписал человеку по имени Ихара Тойкити, добившемуся всего своими силами фруктовому садоводу из округа Хикоги, заслугу в процветании деревни. В сказке Маруямы Тойкити в одиночку превратил свои некогда пустынные горы в драгоценный ковер из грушевых деревьев, белых персиков и хурмы. Его успех вдохновил родственников и соседей сделать то же самое. Хотя сам Тойкити недавно умер, его наследие, по словам Маруямы, продолжало жить в так называемом горном доме, месте, которое он построил после освоения горы, которая возвышалась за его домом. Как объяснил техник Ивамото (проводник Маруямы по деревне): «Он был полностью поглощен рекультивацией горы. Вечерами он мог работать под лунным светом, что он и делал, вгрызаясь в землю мотыгой. <..> Его упорные труды воплотились в прекрасные фруктовые сады, которые вы видите сегодня. Многие последовали его примеру, и многие другие начали возделывать свои земли»[345].

Лидерство Кунисиро, инициативность таких предприимчивых людей, как Тойкити, и совместная работа, на которую они вдохновили остальных, дали Маруяме все основания провозгласить Коё идеальной деревней, достойной прославления Ассоциацией помощи трону. Как мы увидим позже, хотя в истории Маруямы японизм не упоминался как определяющий фактор восторженного согласия жителей с деревенской политикой жестких ограничений, тем не менее он не был им чужд. И проявлялся скорее в игнорировании результатов труда корейских аграриев, которые были незаменимы для превращения сказки в быль. Также и насилие тут не дремало никогда. Если рассматривать деревню Коё через призму «имперскости», то чудесная история о том, как знаменитый Ихара Тойкити преобразился в образцового садовода, куда-то исчезает. В действительности история успеха Тойкити была бы невозможна без учета роста региональных компаний, таких как «Мидзотэ», «Охара», «Нодзаки», «Таки» и «Ниси Хаттори», которые сделали свои состояния, накопив земли в Окаяме и на Корейском полуострове еще в эпоху Мэйдзи – и направляя средства в производство удобрений, добычу полезных ископаемых и в другие глобальные добывающие индустрии. Компании, пользуясь полной поддержкой колониальных правительств, финансовых институтов, армии, политиков, интеллектуалов и полиции, накапливали сельскохозяйственные земли в своих «родных» регионах и расширяли свои владения по всей империи, используя средства, полученные от фермеров-арендаторов на архипелаге, для скупки больших участков земли, которую государство украло у колонизированных народов[346]. На Корейском полуострове обездоленные крестьяне часто направлялись на рисовые плантации японских корпораций, где, становясь фермерами-арендаторами, жестко контролировались через надзор и долги. Они были вынуждены закупать удобрения, технику и продукты питания в магазинах компании, часто на авансы, которые им также предоставляла компания. Корпорации реинвестировали прибыли, собранные с рабочих по третьему кругу, в коммунальные, финансовые и другие активы, которые приносили им капитал, позволявший увеличивать свое политическое и финансовое влияние внутри страны. Этот внутриимперский оборот накоплений, невидимый по тем же идеологическим причинам, что и чудо, и магия Иноматы, позволил фермерам типа Ихары Тойкити увеличивать свои владения по мере открытия домашнего рынка для их сельскохозяйственной продукции.

Данные опроса фермерских хозяйств, собранные министерством сельского хозяйства и торговли в округе Хикоги, Коё, позволяют установить прямую связь между колониализмом и конкистадорским гуманизмом в метрополии. Лонгитюдный анализ анкет родственников Тойкити, фермерского хозяйства Ихары Синго (№ 229), показал, что способность фермы превратиться в идеальное хозяйство зависела от родственных связей и высокого положения в деревенском сообществе. Согласно документам земельной регистрации, Синго купил у Тойкити небольшой участок под застройку в начале 1930-х годов[347]. Учетные книги Синго демонстрируют, что у него был постоянный доступ к кредитам и другим видам финансовой поддержки, что способствовало его трансформации в стабильного фермера – собственника земли, продающего фрукты и имеющего возможность отправить свою старшую дочь в старшую школу для девочек. К этим полезным связям в Хикоги стоит добавить и возможность нанимать корейских мужчин и женщин на сельхозработы за крайне низкую плату, позволившую Синго увеличивать объемы выращиваемых фруктов, даже когда его жена Кимиё перестала работать в саду после рождения их сына Эйдзи. Именно эти причины, а не верное следование примеру Тойкити, определили траекторию развития его фермерского хозяйства в 1930-е годы.

В 1931 году, на момент начала опроса, Синго было 38 лет, а Кимиё – 36. Их десятилетняя дочь Рёко ходила в начальную школу. Синго и Кимиё возделывали участок земли, который был больше среднего – в 1931 году он составлял примерно один гектар, – с помощью неопределенного количества не входивших в семью работников, чье рабочее время и заработную плату хозяева заносили в книги учета[348]. Их основные источники существования слегка отличались от более широкого спектра сельскохозяйственной продукции в Коё – риса, фруктов, пшеницы, скота и овощей (перечислены в порядке убывания стоимости). Семья Синго выращивала рис, ячмень, груши, хурму, абрикосы, персики и овощи (в небольшом количестве). В дополнение к 30 иенам, которые они ежегодно получали за участие в опросе фермерских хозяйств, они иногда зарабатывали дополнительные деньги за участие в оплачиваемых общественных работах под руководством чиновников в Хикоги или в Коё. Они преодолели финансовые трудности, взяв краткосрочные займы у родственников вроде Тойкити, также живших в Хикоги, которые погасили в течение года. Эти связи позволили им нанимать рабочих, платить акушерке, покрывать больничные расходы для всех членов семьи, что способствовало повышению продолжительности жизни, а также выписывать многочисленные газеты, обычные и отраслевые журналы. Кроме того, расходы на содержание дома у семьи превышали «средний» уровень, который Союз японских фермеров установил для них как для собственников фермерского хозяйства.

Учетные книги также дают понять, какое влияние более широкомасштабные социальные течения, нацеленные на сельских женщин как на объект социальной политики, оказали на Кимиё и ее дочь Рёко. Близость Коё к Центру изучения аграрного труда при Институте науки о труде Курасики в соседней деревне Такацуки наверняка как-то связано с тем, что здесь стали энергично внедряться многочисленные инструменты и практики, воспринимавшиеся в то время как реформы в области охраны женского здоровья[349]. Основанный в июне 1933 года и просуществовавший в Такацуки до весны 1935-го центр проводил полевые исследования. Согласно годовому отчету за 1935 год, подготовленному директором центра Теруокой Гито, главной целью проекта в Такацуки, который поддерживали фонд одной из ветвей японской императорской семьи Арисугава и благотворительный фонд Hattori (сегодня – Seikō Holdings), было исследование эффективности труда домохозяек в фермерских хозяйствах. Он пояснял, что благодаря этим двум спонсорам с 1933 года институт смог позволить себе направить часть ресурсов на интенсивное изучение эффективности труда в сельскохозяйственных работах[350].

Исследования Центра изучения аграрного труда в Такацуки были завершены через три полных года, 30 апреля 1935 года, всего было подготовлено 26 отдельных отчетов. В период работы ученые жили во временной штаб-квартире Центра в Такацуки и регулярно встречались с деревенскими жителями и организациями, налаживая личные связи, которые, как они знали, будут необходимы, чтобы убедить людей согласиться с некоторыми действиями исследователей, которые можно было бы расценить как вмешательство в частную жизнь. Такие действия включали сдачу образцов крови на сифилис всеми жителями деревни, программу по обмену земельными участками для сокращения времени и сил, которые фермеры тратили, чтобы добраться до разбросанных по всей деревне участков, а также проект, направленный на повышение эргономичности кухонных пространств, что могло сделать домашнюю работу более безопасной и эффективной для женщин в пред- и послеродовой период.

Хоть мы и не знаем, как эти социально-реформистские подходы к улучшению здоровья женщин-матерей, домохозяек и сельскохозяйственных работниц непосредственно повлияли на ежедневную жизнь Ихары Кимиё и Рёко, структура расходов в статье «расходы на культивирование» позволяет предположить, что фермерское хозяйство использовалось для тестирования некоторых из предложенных инициатив по агропромышленным реформам. Когда мы впервые встречаемся с записями о Кимиё в учетных книгах 1931 года, она уже является членом женской организации, открывшей их хозяйству сберегательный счет с начислением процентов, на котором на конец финансового года было 63,13 иены – существенная часть из 92,48 иены, размещенных на четырех различных накопительных счетах. Ферма также платила взносы в Группу взаимного финансирования кухонных реформ, которая позволяла своим членам вносить в общий котел небольшие суммы, а потом получить всю выплату целиком, когда подойдет их очередь. Подразумевалось, что каждый участник потратит выплату на модернизацию своей кухни – в соответствии со спецификациями Центра изучения аграрного труда[351].

Кимиё были также доступны учреждения медицинской и социальной помощи, хотя не все женщины, жившие в сельской местности, могли себе это позволить. В 1933 году на странице медицинских расходов в книге учета указан платеж в 15 иен с примечанием «акушерке в знак благодарности». Осенью этого же года семья заплатила 21,5 иены доктору за расходы, связанные с рождением их сына Эйдзи[352]. Эти записи позволяют предположить, что семья Ихара участвовала в деревенских инициативах, которые рассматривали улучшение женского здоровья и внедрение более эффективных методов работы как ключевые для поддержания мелкого сельскохозяйственного производства. Только непонятно, вело ли участие в этих инициативах к улучшению условий работы и жизни Кимиё или просто к увеличению объема работы и патриархальному контролю над ее телом[353].

Записи учета рабочего времени Кимиё показывают, что количество ее работы претерпело некоторые изменения после рождения Эйдзи. Отдельного внимания заслуживает снижение зарегистрированного времени ее аграрного труда после рождения сына 17 сентября 1933 года, поскольку именно в этом году их хозяйство превратило всю площадь своих лесных угодий во фруктовые сады, также было добавлено больше подземных дренажных труб и выкопаны виноградные лозы для посадки фруктовых деревьев (всего было посажено 220 новых дерева). Поскольку семейными работниками были только она и ее муж Синго, для выполнения всех этих задач требовалось привлечение внесемейных работников, включая сезонных, – они появляются в учетных книгах впервые в этом году.

Точный состав этих работников нам неизвестен, но мы видим, как Синго распределил данные о них в рабочей таблице. В категории «нанятые мужчины» отражены 1 073 из 1 277 часов внесемейной работы в этом году. Информации об общем числе работников в данной категории практически отсутствует, поскольку не требовалось уточнения ни имен, ни поставленных задач. Из таблицы видно, что подавляющая часть их рабочего времени приходится на июль, ноябрь, декабрь и февраль и грубо делится в пропорции 3:7 между рисом и фруктами. Фермерское хозяйство Ихары преобразовало свои леса во фруктовые сады, затратив более 1 200 часов рабочего времени внесемейных работников и заплатив за это всего 78,14 иены. Опросная форма не содержит детализированной разбивки внесемейных работников по полу.

Более пристальное изучение категории «нанятые мужчины» показывает, что переход Кимиё в статус «домохозяйка» после рождения Эйдзи стал возможным благодаря доступу фермерского хозяйства к беспощадно эксплуатируемому и крайне низкооплачиваемому труду корейских рабочих. Записи по сельскохозяйственным расходам в 1933 году в основном фиксируют платежи, обозначенные как «зарплаты, выплаченные корейцам», хотя и не содержат никакой информации, какая именно работа была выполнена. Единственная запись от 22 сентября говорит о выплате 22 людям 7 иен 70 сэн, или всего лишь 38 сэн на одного работника, – это свидетельствует о крайне небрежном отношении к рабочей силе. Общая выплата в 3,50 иены за работу, которую пять корейских работников выполнили 28 февраля, хоть и не столь низкая, лишь подтверждает это наблюдение. Книги учета не объясняют, когда или как 22 корейских работника, которых хозяйство Ихара наняло в 1933 году, чтобы компенсировать прекращение работы Кимиё на ферме, оказались в Хикоги. Они также не содержат данных об их возрасте, поле или именах[354].

Процесс превращения женщин в домохозяек, или их атомизация в доме, стал возможным благодаря эксплуатации внешних колоний, о чем говорит Мария Миэс в «Патриархате и накоплении в мировом масштабе» (Patriarchy and Accumulation on a World Scale), что можно увидеть в книгах учета, – ведь семья Ихара все более активно вовлекалась в процесс выращивания фруктов, который требовал существенных денежных затрат. В отличие от описанной Миэс динамики, как «внутренняя колония», так и «внешняя колония» были представлены в фермерском хозяйстве Ихары: это Кимиё и корейские аграрные рабочие. Краткий обзор истории корейской миграции в метрополию с момента установления колониального правления в 1910 году контекстуализирует присутствие корейских аграрных работников в Хикоги и проясняет связь между превращением женщин в домохозяек и колониальной рабочей силой – и в итоге возникает необходимость переосмыслить допускаемое Миэс географическое разделение между колонией и метрополией, когда она говорит о связи между патриархией, колонизацией и созданием прибавочной стоимости.