Японское государство отреагировало на глубокую социально-экономическую нестабильность в сельской местности – которая стала очевидна всем после рисовых бунтов 1918 года – попытками сгладить противоречия, присущие капитализму. Эти усилия принимали различные формы (юридические, социальные) и осуществлялись в разных масштабах (муниципалитеты, деревни, регионы, семьи). Но они превратили сельскохозяйственные владения метрополии из резерва индустриальной армии, ожидающей трудоустройства на будущих фабриках, в зоны истощения ресурсов. Как и во всех капиталистических производственных отношениях, минимизация неизбежных противоречий, сопровождающих процесс повышения стоимости, не только означала контроль за самим производством, но и требовала постоянного создания различий, что подвергало отдельные группы людей расизму. Вот как это называет Рут Уилсон Гилмор: «санкционированное государством или незаконное создание и эксплуатация до преждевременной смерти дифференцированных по степени защищенности групп»[313]. Такое порабощение часто было завуалировано соглашательскими мерами, которое принимало японское государство в отношении своих граждан, и сопровождалось успокоительными речами.

Изгнание бураку из общин при «общем согласии» иппанминов – тема рассмотрения предыдущей главы – было связано с их стигматизацией. Считалось, что они неспособны создавать «здоровые семьи» – эвфемизм для становившейся все более атомизированной ячейки общества, главными задачами которой были поддержание морали и бесконечная работа. Тех из них, кто не хотел или не был способен изменить свое поведение, клеймили заразными – неизлечимой угрозой окружающим[314]. Криминализация не была единственным уделом женщин-бураку, но к 1930-м годам категория «японская женщина» приобрела конкретные рамки, и пролетаризированным женщинам-бураку было оказано в праве считаться ее частью.

11 июня 1937 года 400 женщин и 20 мужчин из цехов окантовки и доводки фабрики Цу № 1, входившей в состав прядильной фабрики Кисивада в префектуре Миэ, начали забастовку. Согласно Мацудзи Мацухисе, большинство работавших там молодых девушек и женщин были родом из районов, заселенных бураку. Молодые дочери неблагополучных фермерских хозяйств рассматривали работу на крупных текстильных фабриках вроде Кисивада как возможность заработать денег и уменьшить количество голодных ртов, которые надо было прокормить их семьям[315]. Они боролись против увольнения профсоюзных лидеров, требовали повышения оклада, призывали к равной оплате труда мужчин и женщин и требовали оплачиваемый отпуск на время месячных. Также они выдвинули восемь дополнительных требований, которые сформулировали по итогам консультаций с приехавшими их поддержать представителями регионального и национального профсоюзов рабочих и фермеров-арендаторов, а также организаций, боровшихся за освобождение бураку[316]. Согласно Ояме Сюнпё, бастующие написали на стене у входа на фабрику, где надпись могли прочитать штрейкбрехеры, часто нанимавшиеся из общин бураку: «Бороться трудно всем. Спасем наших братьев в Асаме»[317]. Противостояние закончилось через шесть дней после вмешательства Особой высшей полиции[318]. А через две недели, 30 июня, на собрании отделения «Суйхэйся» в Миэ обсуждалось, как прекратить длившуюся десятилетие борьбу в Асаме[319]. После собрания началась акция школьников против дискриминации, которой подвергались их родители. Она длилась восемь дней, и в ней приняли участие все 142 школьника начальной и средней школы из асамского района бураку[320].

Читая о возобновлении борьбы в Асаме наряду с забастовкой на прядильной фабрике Кисивады Цу в 40 километрах, участниками которой в основном были женщины-бураку, а также о действиях в «советском» Хино Нитёмэ, мы расширяем свое понимание того, о чем мечтали люди во всех этих местах, сражаясь против своего изгнания, эксплуатации и криминализации. Жизни 400 женщин на фабрике и пожилого бураку, словами которого начинается описание событий 1935 года в Асаме, были экономически и политически связаны. Надпись на стене доказывает: они прекрасно понимали, что борьба за доступ к общим ресурсам и борьба за улучшение рабочих условий неразрывно связаны. Надежда не «умереть во тьме» в связке с отказом нищих женщин радикальных взглядов мириться со своими утроенными страданиями, представляла собой революционную атаку на здравомыслие иппанминов, которое являлось несокрушимым бастионом «общего согласия» на берегах реки Асама.