1

Институт рака Росвелл Парк (Roswell Park Cancer Institute) совсем не имел отношения к парку – об этом сразу предупреждали всех визитеров, далеких от медицины. А большинство врачей, и тем более онкологов, особенно в Америке, прекрасно знали, что на самом деле это имя человека, основавшего данное учреждение в 1898 году. Уже в те годы Росвелл Парк мечтал о том, чтобы объединить в одном месте научные лаборатории и клинику. Он был уверен, что только такое слияние может дать эффект в борьбе с раком. Нужно сократить сроки создания препаратов до минимума, опробовать их в клинике, здесь, на месте, совершенствовать методы диагностики – и много чего еще. Сейчас, когда прошло более ста лет, эта концепция воплощена далеко не везде, а скорее – мало где, но в Росвелл Парк она действует, и именно поэтому это учреждение стало одной из главных площадок создания новых методов лечения рака.

Небольшой институт и небольшая клиника расположились в небольшом городке Буффало на севере штата Нью-Йорк, на границе с Канадой, в нескольких милях от Ниагарского водопада. Здесь, в тихом и на первый взгляд совершенно замкнутом мирке, все знали друг друга – исследователи, врачи и пациенты. Впрочем, профессор Андрей Гудков, бывший сотрудник московского Онкоцентра, а теперь вице-президент института по фундаментальным исследованиям, не считал это место тихим. Для него оно было центром Вселенной: именно здесь и сейчас, по его мнению, происходило самое главное, и он был счастлив, что после долгих скитаний в бурные 90-е в конце-концов оказался именно в Буффало и мог попытаться сделать то, о чем мечтал с ранней юности, – решить проблему рака и понять, как рак связан со старением.

Он приходил на работу рано, и сегодня в восемь уже был в своем кабинете, предварительно перекинувшись парой слов со своим визави, вице-президентом по медицине, и выпив кружку «безбожно отфильтрованного» американского кофе. За окном еще только светало: конец ноября в этих краях – не самое приятное время. Впрочем, уже через неделю он отправится в Австралию по приглашению возможных партнеров, заинтересовавшихся разработанным в их лаборатории препаратом. Может быть, они смогут профинансировать клинические исследования… Жаль, конечно, что он пробудет там всего три дня – для Австралии точно маловато, даже погреться не успеет, поскольку все время проведет, скорее всего, под работающими на полную мощность кондиционерами. Но он никак не мог отлучиться на большее время. Как раз сейчас они вышли на финальные стадии исследований сразу по трем темам, и в этот момент нельзя сбавлять темп – надо довести дело до конца, проработав все детали.

Дверь его кабинета открылась, и вошел высокий импозантный человек с вьющейся шевелюрой и тоже с кружкой в руках. Это был его давний друг и коллега Михаил Благосклонный, который занимался в основном процессами старения и в их институте был если не на особом положении, то обладал несколько большей независимостью.

– Ты же болен, у тебя грипп! – возмутился Гудков. – Мы тебя сегодня не ждали.

Благосклонный ловким движением руки, словно фокусник, достающий из рукава птицу, протянул коллеге коробочку с таблетками.

– Не волнуйся, рапамицин уже поставил меня на ноги. Когда я болею, то принимаю двойную дозу. Кстати, опубликован сборник по итогам последнего SENSа с моим докладом на эту тему.

– «Эффективные дозы рапамицина при гриппе»? – пошутил Гудков.

– «Воздействие на процессы старения» – ты сам прекрасно знаешь. Ладно, пойду, чтобы не срывать твой австралийский вояж, – Миша (так к нему обычно обращались многие – из-за «вечной молодости характера»), а на самом деле – профессор Благосклонный театрально развернулся и отправился в свою комнату в конце коридора.

Андрей Гудков сидел, продолжая улыбаться. Мишу нельзя было не любить, хотя часто он вел себя, как маленький избалованный ребенок. Плюс еще некоторая экзальтация, стремление покрасоваться и бесконечные запутанные истории с женщинами, – но все это возмещалось его добротой, потрясающим чувством юмора и главное – искрометным талантом. Он преуспел во многом, но в последнее время основной его темой стало исследование геропротекторов, особенно – одного из лекарств-кандидатов на эту роль под названием рапамицин.

Речь шла об исходном веществе, которое выделяется бактерией, живущей на острове Пасхи. Бактерия вырабатывает рапамицин, чтобы подавить рост грибков. Но старение, если говорить примитивно, и есть прекращение роста, поэтому грибки под воздействием рапамицина перестают размножаться и расти, но зато начинают долго жить. Механизм его действия очень похож на механизм низкокалорийной диеты. В процессе экспериментов выяснилось, что он работает не только на грибках, но и на млекопитающих. Лекарство сертифицировано, и его применяют в медицинской практике для других целей, например при трансплантации донорских органов, но в разных лабораториях сейчас активно работают над его модификациями, чтобы использовать в качестве «идеального геропротектора» без побочных эффектов.

За последние несколько лет начался настоящий бум рапамицина, появилась масса исследований и публикаций, доказывающих продлевающий жизнь эффект этого средства при экспериментах на мышах. Все это произошло, конечно, не без участия Михаила Благосклонного. Сам он не стал дожидаться, пока исследования будут закончены, а препарат в качестве геропротектера одобрит FDA[13] и рекомендуют к широкому применению. Ему как исследователю все уже было ясно, поэтому он принимал рапамицин ежедневно «для профилактики старения», а когда заболевал (чем именно – не имело значения), увеличивал дозу.

2

Андрей Гудков и Михаил Благосклонный были далеко не единственными учеными из России в штате института Росвелл Парк. Если назвать полную цифру, то в это просто невозможно поверить: более 30 человек! И многие из них руководили лабораториями, либо, как Благосклонный, вели собственные темы. Этот факт наполнял Андрея Гудкова особой радостью и гордостью: ему удалось то, что не удалось практически никому, – создать собственную научную команду в Америке и напрямую влиять на направление научных исследований старейшего онкологического института.

Конечно, произошло это далеко не сразу. Эту мечту, а точнее, план Андрей вынашивал и воплощал шаг за шагом в течение двадцати лет. Специальной цели уехать из России у него не было. В конце 80-х он возглавлял в Онкоцентре лабораторию молекулярной генетики. Он воплощал свои юношеские мечты, занимаясь изучением генетических механизмов рака и лекарственной устойчивости опухолевых клеток. Для нашей страны это был максимум возможностей – и научных, и карьерных. А Гудкову казалось, что это вообще – максимум, до тех пор, пока он не поехал на четырехмесячную стажировку в Чикаго. Многие из российских ученых, оказавшиеся в те годы на временной работе за границей, не вернулись в Россию, но у каждого была своя причина. Для Андрея ею стала максимальная производительность труда: «Я понял, что за единицу времени можно успеть сделать в 10-20 раз больше».

Это и перевесило все сомнения, сожаления, неудобства, эмоции и другие факторы. Тогда он еще был идеалистом: ему казалось, что если он останется на год, то потом сможет вернуться и продолжать работать в России уже совсем на другом уровне. Так и договорились, и на время переехали в Чикаго всей лабораторией, но очень быстро поняли, что продолжить дома уже не получится и пути назад нет. Возвращение означало полную потерю набранного темпа профессиональной жизни.

В США Андрей Гудков не занимался поиском вакансий, не отправлял работодателям свои резюме; из этих двадцати лет одиннадцать он провел в университете штата Иллинойс в Чикаго. Зато ему удалось подыскать места многим своим бывшим сотрудникам и аспирантам. Они «разбрелись» по американским университетам, но у Андрея была мечта в один прекрасный день собрать свою золотую команду. Мечта, казалось бы, невыполнимая, но только не для него. Постепенно рабочие планы стали вырастать в новые программы, превращаться в технологии, и все это начало вписываться в инфраструктуру американской науки. Для новых проектов требовались новые люди, и его друзья и коллеги стали потихоньку перебираться в Чикаго.

За одиннадцать лет лаборатория в Иллинойском университете сильно разрослась и стала нуждаться в более серьезном финансировании, хотя и то, которое они получали, было не таким уж маленьким. Финансирование проходило через Национальный институт здоровья США, в среднем это было примерно 1,5 млн долларов на 5 лет, из которых треть уходила институту, а миллион поступал на нужды лаборатории. Эта сумма давала возможность завлабу содержать нескольких сотрудников и помимо обязательных работ вести одно поисковое направление. Успешная лаборатория получает обычно 2-3 гранта, что для чистой науки очень неплохие деньги, но Гудкова это не устраивало. Он хотел увидеть плоды своего труда, и прежде всего – лекарства от рака и новые методы лечения, – как говорится, при жизни.

У него произошел своего рода психологический перелом, когда он вдруг понял: то, чем они занимаются, можно довольно быстро превратить в реальные методы лечения больных. Пришло ощущение, что знаешь уже достаточно много, чтобы превратиться из человека, который «разбирает будильник» на части (то, чем ученые, в принципе, заняты всю жизнь), в инженера, который если и не может собрать полностью, то знает, «как заставить его пойти быстрее или вовремя зазвонить». Многие ученые готовы к этому технически, интеллектуально, но обычно не могут преодолеть некую кастовость и психологический барьер.

Однако чтобы осуществить задуманное, требовались более серьезные средства и другая инфраструктура. И Гудков занялся поиском инвестиций, одновременно продолжая работать в лаборатории. Ему везло: всегда находились какие-то компании, которые лицензировали их патенты, и все потихоньку развивалось. Лаборатория увеличилась до 30 человек и переросла американские университетские стандарты.

3

Однажды Гудкову позвонил профессор Джордж Старк, директор Научно-исследовательского института Лернера при клинике Кливленда, и предложил невероятное – возглавить отдел молекулярной биологии. Они были немного знакомы: в 88-м Старк приезжал с лекцией в Москву, в Онкоцентр. Андрей долго раздумывал, почему Старк выбрал именно его: вряд ли простое знакомство сыграло здесь главную роль.

«Скорее всего, – рассуждал он, – информация о наших исследованиях в Чикаго распространилась достаточно широко, и не столько даже об исследованиях, сколько о том, что нам удалось наладить инфраструктуру, дающую выход готовому продукту или хотя бы полуфабрикату. Подавляющая часть фундаментальных лабораторий не задумывается об этом, их главный результат – высокорейтинговая статья. А в биотехнологических компаниях, напротив, не хватает крепкой науки».

Отдел молекулярной биологии в Институте Лернера занимался в основном фундаментальными проблемами, и им необходимо было направить исследования в сторону клиники. Гудков боялся одного: такое административное повышение может резко ограничить возможность заниматься наукой. Так обычно и происходит, и потому многие исследователи отказываются от административных постов. Андрей медлил и для начала принял приглашение Старка приехать и посмотреть, как работает институт. И там он вдруг осознал, что просто должен согласиться на эту работу. Его сомнения – не что иное, как тот самый психологический барьер, который нужно преодолеть, чтобы добиться реальных результатов именно в онкологии.

«Я понял, что мои возможности экспериментального ученого резко возрастут при относительно небольших административных затратах. Кливлендский клинический фонд – это гигантский медицинский центр с годовым бюджетом пять миллиардов долларов, в котором трудится около 30 тысяч человек. Планка научных стандартов очень высока. Но главное: многие вещи, над которыми работают ученые, нуждаются в срочной проверке в клинике, в создании совместной с клиницистами программы. Здесь, в университете, мы это сделать не сможем», – так он объяснял свою позицию и убеждал сотрудников, многие из которых тоже боялись потерять свою научную свободу. В конце концов он нашел нужные слова:

– Свобода… Когда ребенок из детского сада переходит в школу, он расстраивается, что не может целый день рисовать, а должен еще и считать. Но, выучившись, он снова может заняться, чем хочет, но на другом уровне. Жесткая система создает поле, в котором ты должен себя проявить. Если получается, то ты оказываешься в числе лучших в заданных рамках и становишься свободнее, чем прежде. Тебе возвращают свободу вместе с другим уровнем обеспечения исследований.

Говоря это, он вспомнил некоторых своих однокашников по университету, которые, уехав, затерялись в небольших университетах Америки, так ничего и не добившись. Да, свобода, обретенная слишком рано, – тоже плохо. В недавние годы в России младший научный сотрудник мог самостоятельно проверить пришедшую в голову идею, и на благосостоянии лаборатории это не сказывалось. Процент научного продукта низкого класса в российской системе был существенно больше, чем на Западе, – обратная связь не работала. Хотя наша система была хороша для людей с очень сильным творческим потенциалом, «гениальных чудаков». Для многих из них работа в Америке оказалась гибельной.

Гудков принял предложение, причем принял его как вызов, пообещав самому себе, что приложит максимум усилий, чтобы плоды его будущей работы были доступны в России. Приехав вскоре после нового назначения в Москву, он попытался объяснить свою позицию старым друзьям, оставшимся в Онкоцентре:

– Я окончил биофак МГУ по кафедре вирусологии и не знаю, где бы меня выучили лучше. Вот что меня угнетает, пожалуй, больше всего: мы получили потрясающее образование, лучшее в мире, и не заплатили долгов! Наши учителя-профессора Гарри Абелев, Вадим Агол, Юрий Васильев – уже давно перестали преподавать, а многие их ученики уехали. Но мы ведь можем что-то сделать! Например, приезжать регулярно читать лекции, способствовать тому, чтобы наши пациенты получали доступ к клиническим исследованиям новых лекарств…

Все слушали и понимали, что это капля в море, но тем не менее Гудкову, который не только уехал, покинув самый «монополизированный» центр онкологии в России, но и забрал с собой оттуда многих молодых исследователей, своих учеников, удалось не разругаться с бывшими коллегами. Он сохранил со всеми хорошие отношения и помогал безоговорочно, консультируя коллег в сложных случаях, доставая небольшие гранты.

При этом он понимал, что у него свой путь, и для решения задач, которые он сам когда-то перед собой поставил, ему нужно быть сейчас в Америке. Если бы для этого понадобилось уехать в Антарктиду, он бы не раздумывая сделал это.

Нечто подобное вскоре и произошло. Андрей посмотрел в окно на улицу, откуда даже через стекло тянуло первым морозцем, и подумал, что это, конечно, не Антарктида, но все-таки… Дело ведь не в географии, а в способности определить лучшее место для работы на данном этапе и оказаться именно там, не сожалея об уютных, только что обустроенных домах, налаженном рабочем ритме, стабильности…

Через два года после переезда в Кливленд Гудков основал биотехнологическую компанию «Кливленд Байолабс», которая отпочковалась от Кливлендской клиники. Вот тогда многие бывшие коллеги из России начали говорить, что он променял науку на прибыли.

Он писал им письма, приглашал к себе и терпеливо аргументировал: «На основании чисто фундаментальных исследований можно создавать пролекарства – молекулы с желанным биологическим эффектом – и показать, что сама идея верна. А дальше начинается „доведение“ этих молекул – тяжелое занятие, поскольку „фундаментальными“ грантами оно уже не поддерживается, а большие фармацевтические компании еще не принимают недозревший продукт. Получается, за этот промежуточный этап никто не хочет платить. Конечно, можно всю жизнь открывать фундаментальные принципы и ждать, что придет кто-то другой и будет развивать их дальше. Но мы захотели делать это сами».

Итак, с одной стороны, это была организация, которая может доводить до практики то, что создано в лаборатории, но с другой (для него лично) – еще и способ не потерять замечательных сотрудников, в этой лаборатории выросших, позволяющий людям подняться по профессиональной карьерной лестнице, не бросая той темы, которой они занимались в академической науке. Это была замечательная схема, которая даже в Америке реализовывалась нечасто.

За первые годы им удалось испытать на животных несколько многообещающих препаратов, и встал вопрос о клинических исследованиях. А это уже был качественно новый этап, где крайне полезно партнерство биотехнологической компании с «правильными» клиницистами. Многопрофильная кливлендская клиника не была подходящим местом для апробации новейших онкологических разработок. На этот раз Гудков сам начал искать новых партнеров и вышел на Институт рака Росвелл Парк, где обнаружил совершенно уникальные потенциальные возможности для работы. В этом небольшом институте была удивительная атмосфера содружества клиницистов и ученых, постоянно взаимодействующих и говорящих на одном профессиональном языке.

– Андрей, но ведь это не просто партнеры, с которыми мы делаем одну тему, оставаясь каждый на своем месте! – Ближайшие друзья поначалу были в шоке от его новой идеи. – Нам ведь нужно туда переехать, всем! Или нет? Но даже если мы сможем сделать это, – как ты думаешь, способен ли небольшой американский институт взять на работу столько новых сотрудников сразу?!

Действительно, если бы ему самому кто-нибудь сказал тогда, что через несколько лет в Росвелл Парк переедет пятьдесят русских семей, он бы не поверил. Однако притяжение оказалось взаимным, и дирекция института сделала практически невозможное, «подняв» достаточно средств для перемещения и лаборатории, и биотехнологической компании из Огайо на северо-запад штата Нью Йорк.

4

Можно сказать, что он нашел здесь, в Буффало, свой дом. Все его близкие, и семья, и лучшие друзья, были рядом и день за днем воплощали в жизнь те самые мечты, которыми они грезили еще в начале 80-х в Москве. Всего за два года здесь было создано пять новых лабораторий и его любимое детище – отдел биологии клеточного стресса, где он работал над любимой темой – старение и рак. Кроме того, его задачей в качестве вице-президента по фундаментальной науке было стимулировать создание совместных программ как между лабораториями, так и с внешними организациями, в том числе включающих и международное сотрудничество.

Но главным, конечно, были разработки новых противораковых препаратов. Их было несколько, и каждый стал логичным завершением многолетних исследований. Еще в самом начале, сразу после переезда в США, он занялся новым подходом к поиску генов, участвующих в образовании опухолей. Его группа совершила ряд открытий. Еще в 1999 году они предложили новый способ защиты организма от радиации, выделив вещество, которое оказалось способным защитить млекопитающих от смертельных доз облучения. Это открыло перспективы для уменьшения побочных эффектов противоракового лечения. В апреле 2008 года группа Гудкова опубликовала статью в журнале Science, где был описан новый принцип защиты от радиации. Ученые имитировали опухолевые механизмы и «научились» у раковых клеток тому, как избегать включения программы самоубийства (так называемый апоптоз, который действует у обычных клеток). Затем в природе был найден источник веществ с нужными свойствами – бактерии, которые живут в человеческих организмах в течение миллионов лет и приспособились быть не только безвредными, но часто и полезными, как часть собственной программы выживания. На их основе был создан препарат под условным названием «Протектан-502», который при введении мышам и обезьянам позволил достичь крайне высокого уровня радиационной защиты, причем как системы кроветворения, так и кишечника, двух самых радиочувствительных систем нашего организма.

Радиация повреждает ДНК, но также действуют и многие химиотерапевтические препараты, и отсюда логически вытекает область применения – использовать препарат одновременно с лучевой или химиотерапией (эти вещества защищают только нормальные клетки, а не клетки опухоли). Таким образом можно будет одновременно избавить пациентов от токсичности лечения и сделать его более эффективным.

Исследования были очень дорогими, ведь, как известно, главная причина медленного внедрения новых лекарств заключается в строгой регламентации процесса их проверки во всех аспектах. В случае, если эффективность веществ нельзя доказать на людях напрямую (вы же не можете облучить человека смертельной дозой, чтобы доказать, что лекарство действует!), FDA разработало специальные правила испытаний на животных и переноса их результатов на человека. Согласно этим правилам, сначала надо показать действие потенциального препарата на двух видах животных, причем один из них – обезьяны. Затем надо доказать, что на человеке он тоже будет работать, то есть, «включать» те же самые механизмы и с той же силой. Для этого необходимо детально понимать его действие, характер изменений, вызываемых им в клетках. Можно найти среди них те, что поддаются количественному измерению, – биомаркеры, после чего вводить препарат людям безо всякой радиации и такие биомаркеры измерять.

В итоге работа была проделана и стоила десятки миллионов долларов, половина из которых пришла из инвестиций, а другая половина – от американского правительства в виде грантов министерств обороны и здравоохранения. И она дала хорошие результаты: оказалось, что препарат работает, даже если его вводить через 48 часов (!) после облучения.

Мало того, одному из сотрудников пришло в голову провести дополнительные исследования и выяснить, будет ли препарат защищать организм при других состояниях, а не только от вредных агентов. Оказалось, что примерно то же самое происходит при ишемии, когда определенный участок ткани получает недостаточно кислорода, например, обескровлен. Простой пример: если жгут, наложенный, чтобы предотвратить кровопотерю, не снимают слишком долго, то порой приходится ампутировать конечность. Эксперименты на животных показали, что «Протектан-502» обладает мощным противоишемическим действием. Со временем можно надеяться, что он будет доступен в обычном травмпункте. Это пример «побочного» медицинского применения препарата, главной мишенью которого остается рак.

5

Как все-таки подобраться к раку? Андрей ломал голову над этим всю свою жизнь и постоянно находился в состоянии мысленного противоборства с этим «супер-мозгом» (так он для себя его определил), который до сих пор всегда оказывался умнее. Да, часто (и все чаще) удавалось отвоевать у него несколько лет и даже десятилетий, но это не было победой в принципе. Рак в масштабе всего человечества если и отступал ненадолго, то потом наступал с новой силой. Казалось, что даже лекарства делали его сильнее.

А ведь они знали уже очень много. Например, что в организме существует целый ряд так называемых сигнальных путей, которые клетка включает и использует, оказавшись в состоянии стресса. Стрессов бывает много, но основных, с которыми встречается практически любая клетка, – четыре. Чтобы их пережить, ей нужно правильно на них ответить. Один из них – повреждение ДНК, вызванное химиотерапией, радиацией либо другими факторами, создающими кислородное голодание. В ответ на это клетка включает чаще всего программу «починки» ДНК, но в некоторых случаях – программу самоубийства или апоптоза (организм считает, что лучше избавиться от поврежденных клеток, чем плодить их потенциально опасное потомство). Этим занимается сигнальный путь, получивший название р53. У опухолевых клеток р53 почти всегда выключен, поскольку они стремятся к бессмертию и никогда не включают программу самоубийства.

Итак, можно «ударить» по раку, «включив» для опухолевых клеток р53, что уже делают многие онкологи-разработчики новых препаратов. Но этого оказывается недостаточно. Нужно не только «включить» один из сигнальных путей, но одновременно «выключить» другие, без которых опухолевые клетки могут погибнуть. К примеру, существует температурный стресс, ответом которому служит сигнальный путь, называемый «тепловым шоком», когда клетка включает синтез большого числа специальных белков, которые не дают другим белкам терять правильную структуру, а клеткам, говоря образно, – превращаться в крутое яйцо. В опухолевых клетках этот сигнальный путь, как правило, постоянно активен, поскольку они все время производят массу «бракованного» белка и его выключение для них опасно.

Третья опасность – нехватка кислорода. В ответ на нее надо срочно перейти на другой метаболизм, вместо дыхания, – на гликолиз[14], остановить деление и, чтобы не тратить лишнюю энергию, включить факторы, вызывающие рост новых сосудов, доставляющих кислород. Этим занимается сигнальный путь, руководимый белком HIF1альфа. Он также постоянно включен в большинстве опухолей, которым вечно не хватает кислорода из-за того, что кровеносные сосуды, как правило, не поспевают за быстрорастущей опухолью.

Четвертый путь отвечает на появление внешнего врага – инфекционных агентов. Он связан с включением иммунитета, как врожденного, не требующего предварительного обучения, так и адаптивного, основанного на появлении иммунных клеток и антител, специально направленных против чужих антигенов. Здесь центральную роль играет белок НФ-каппаБ, который также постоянно активен в подавляющем большинстве опухолей, поскольку делает их устойчивыми, в частности, к тому же апоптозу.

«Если мы найдем вещество, которое выключало бы последние три и, наоборот, включало бы апоптоз, – то оно стало бы почти универсальным противораковым средством», – рассуждал Гудков.

Но до сих пор не было никакой возможности сделать это одновременно: одни лаборатории занимаются попытками регулировать один путь, другие – другой. И вот однажды, основываясь на случайном наблюдении (как это часто происходит в науке), сотрудница лаборатории Гудкова профессор Екатерина Гурова в экспериментах на животных обнаружила молекулы, названные кураксинами, активирующие «спящий» р53 в опухолевых клетках и одновременно блокирующие работу трех других стрессовых сигнальных путей. Похоже, что они «били» по нескольким мишеням одновременно. Это была магическая комбинация свойств, которой не обладало ни одно из известных до сих пор противораковых лекарств. При использовании трех или четырех различных веществ, воздействующих на одну раковую клетку «с разных сторон», у нее может не хватить «креативности» для создания нового вида защиты и времени на изобретение обходного маневра.

Да, если удастся заставить такое средство работать и довести его до полноценного препарата для клиники, это, безусловно, будет прорыв. Но победа ли? Андрей как будто бы чувствовал своего врага и предугадывал его дальнейшие действия – наверняка тот изобретет какой-то новый сигнальный путь, который позволит ему возродиться или регенерировать, словно гидре.

«Нет, нужно подбираться с другой стороны. Возможно, наша ошибка в том, что мы все время пытаемся найти идеальное лечение, а надо играть на опережение», – рассуждал он.

В раковой клетке около 35 000 генов, и просто невозможно блокировать их все, тем более что они все время мутируют. Возможно, главный подход к борьбе с раком не в лечении, а в том, чтобы не дать ему развиться. Надо использовать наши фундаментальные знания о механизмах его возникновения, чтобы уничтожать клетки, ступившие на путь злокачественной трансформации, до того, как они станут опасными. Мы ведь уже знаем, как создать генетически модифицированных животных, у которых практически не развивается рак. В 2007 году выведены мыши, у которых был «отключен» ген, определяющий ответ на тепловой шок. Эти мыши нормально живут, размножаются и чувствуют себя плохо лишь при высокой температуре. Зато не болеют раком! Мало того, если их скрещивать с мышами, у которых риск возникновения рака высок, то это свойство не проявляется в потомстве.

«Мы не хотим брать во внимание очевидную уже теперь вещь: рак в организме не возникает одномоментно – он является следствием комбинаторного эффекта множества последовательных мутаций или других генетических изменений, возникающих и накапливающихся в течение десятилетий. Наши тела „напичканы“ клетками, которые находятся на пути к раку, но подавляющее большинство из них никогда не переродятся окончательно, потому что так и не доберут недостающую дополнительную мутацию», – Андрей мысленно шаг за шагом пытался повторить путь своего врага.

Что, если эти клетки выявлять и убивать? Они уже, как правило, приобретают зависимость от постоянной активности тех самых сигнальных путей ответа на стрессы. А значит, их можно избирательно убивать, лишая возможности отвечать на стрессы, но так, чтобы не пострадали остальные клетки. Время от времени (скажем, раз в пять лет) можно проводить профилактическое лечение и «выключать» такую возможность с помощью препаратов всего-навсего на несколько часов. Нормальным клеткам это не принесет вреда, а те, которые уже не могут жить без постоянно включенных сигнальных путей ответа на стрессы, – погибнут.

Хотя… И это уже не фантастика, поскольку делается в лабораториях на животных, но еще и не реальность, так как до переноса на человека нужны долгие годы работы, особенно трудные потому, что профилактические средства надо испытывать на здоровых людях, не причинив им вреда.

При тех экономических правилах, которые действуют сегодня в фарминдустрии, создать такое лекарство невозможно. Нельзя заставить фармацевтическую компанию вкладывать деньги в развитие подобного средства, поскольку та попросту разорится. Ведь чтобы доказать, что превентивное средство действительно работает, потребуются десятки лет и огромное количество доз самого препарата, гораздо больше, чем при обычных клинических испытаниях. Нужно дать лекарство тысячам здоровых людей, наблюдать за ними долгое время и доказать, что с ними ничего не случилось, и далее – что данная популяция болеет раком реже, чем другие, – те, кто не подвергался профилактической терапии.

Существующая реальность такова, что инвестор дает деньги, чтобы получить результат через два года, а не через десять. И сегодня производить лекарства, которые действуют на уже развившуюся болезнь, гораздо выгоднее, чем ее предупреждать. Хотя профилактические препараты обещают спасти миллиарды людей, не дав им заболеть. Деньги на подобные испытания должно давать государство, крупные национальные и международные структуры. Значит, нужно донести все эти идеи до тех, кто принимает решения.

«Это займет долгие годы, – подумал Андрей, – но эту дорогу надо пройти».

Он открыл свою почту и увидел письмо от Джуди Кампизи, исследователя из Института старения Бака в Калифорнии. Джуди прислала ему PDF только что опубликованной статьи. Андрей начал читать, с удовольствием переключившись с этих тяжелых, пока не находящих выхода мыслей на чистую науку, когда можно просто поэкспериментировать, «поиграть» гипотезами, проверить их, двигаться дальше. Как же это легко и радостно!

Тем более что Джуди он полностью доверял, по-настоящему восхищался ее работами. Их научные интересы совпадали: механизмы старения клеток и связь старения и рака. Почему, например, одни и те же процессы в жизни клеток часто приводят к раку у пожилых людей, в то время как предотвращают его у молодых?

И еще: почему, как только мы находим какие-то более-менее реальные пути воздействия на процесс старения, мы чаще всего упираемся в рак? Они с Джуди обсуждали такой парадокс каждый раз, когда встречались на разных конференциях в разных частях света.

«Это разговор на всю нашу жизнь». Андрей написал Джуди ответ с поздравлением и отправился в лабораторию.