Бен Бест не умел общаться с незнакомыми людьми, да и со знакомыми, честно говоря, ему тоже не очень удавалось. С соседями по столу во время ужина на SENSe он просто раскланивался и потом молча ел, сосредоточив взгляд на содержимом своей тарелки. Оказавшись рядом с кем-нибудь во время перерыва на кофе, он слабо улыбался, причем «забывал» про эту улыбку, и она застывала на его лице на несколько минут, пока он держал чашку. Он чувствовал, что будто бы отделен от других людей стеной, но это его нисколько не беспокоило. Он даже ощущал себя здесь, в Кембридже, очень комфортно и получал огромное удовольствие от самой конференции, людей, общения – в том смысле, в котором понимал его, и никогда не задумывался, как выглядит со стороны.
Низкого роста, бледный, невзрачный человек с неподвижным взглядом за старомодными очками с круглыми линзами и блуждающей улыбкой – таким был Бен Бест в глазах окружающих. А еще он почему-то умудрялся все время попадаться на глаза одним и тем же людям, и тогда ему приходилось уже что-то говорить, то есть вести «светскую беседу». Его собеседник, как правило, не мог разобрать ни слова и в следующий раз старался избежать встречи.
– Кто это? Почему этот человек так странно себя ведет? И почему рядом с ним как-то не по себе? – интересовались новички у старожилов.
– Работа у него такая, – как правило, следовал ответ.
Бен Бест был хорошим специалистом, по крайней мере, так считалось, однако результатов его труда никто пока оценить не мог и, возможно, никогда не сможет. Он имел дипломы Университета Британской Колумбии по фармацевтике, физике, информатике и финансам, и в течение 10 лет (с 2003 по 2012) был президентом и занимал должность генерального директора института Крионики, второй по величине крионической организации в мире в те годы. А еще с начала 90-х он был президентом Крионического общества Канады и редактором издания Canadian Cryonics News. На SENSe поговаривали, что он до сих пор никому так и не передоверил обязанности казначея этой организации.
В свое время Бест принимал участие в нескольких крупных исследованиях, вошедших в историю науки. К примеру, в 2001 году помог осуществить проект по криосохранению срезов гиппокампа[18]. Это был эксперимент с мозгом крысы, срезы которого по специальной методике охладили до минус 130 градусов, а затем постепенно восстановили обычную температуру и протестировали жизнеспособность. Сделанные в ходе этого исследования открытия были включены в правила витрификации[19] «Медицины ХХI века» (Twenty First Century Medicine), крупнейшей мировой компании, которая специализируется на длительном криосохранении клеток, тканей и органов. Результаты проекта по криоконсервации срезов гиппокампа были опубликованы в апреле 2006 года в журнале Cryobiology.
На SENSe Бест выступил с презентацией «Доказательства того, что крионика может сработать», которая потом легла в основу статьи, опубликованной в журнале Rejuvenation Research под заголовком «Научное обоснование крионической практики». Обоснование заключалось в следующем: эксперименты с замораживанием и размораживанием тканей животных убеждают, что тело человека также можно заморозить и разморозить с последующим восстановлением всех функций.
Это и была «работа» Бена Беста и основная цель его жизни. Он давно и внимательно следил за исследованиями молекулярных биологов и генетиков, которые, с его точки зрения, шли к цели – радикальному продлению жизни – миллиметровыми шагами. Очень-очень медленно… – так никто из живущих сегодня, в том числе и он сам, не сможет воспользоваться плодами их трудов. Они говорят, что технологии будут доступны через 10-20 лет. Но что делать тем, кто сегодня уже не молод, буквально каждый день рискует заболеть раком, при этом знает о том, что наука вот-вот найдет решение, но ему – увы – оно уже не поможет?..
Так он стал активным сторонником крионики, которая предлагала радикальный, хотя промежуточный, так сказать, вариант. Сохранить тело умирающего – это можно сделать по всем правилам, поскольку в эксперименте отработаны практически все детали, а потомки разморозят его, когда наука будет готова предложить человеку больше, чем сегодня, – вылечить от болезней и избавить от старения.
Доклад свой он читал совершенно буднично, не эмоционально, ничего не выражающим тихим монотонным голосом. Как будто речь шла о чем-то обыденном. Большая часть слайдов была посвящена протоколу консервации – как избежать разрушения тканей. В основном формулы, таблицы – в общем, одна из самых скучных презентаций, которые приходилось слышать на SENSe. Все зевали, и никто не задал ни одного вопроса.
Только вечером в «постерном баре» один клеточный биолог с Украины, выпивая вино в большой компании, вдруг вспомнил этот доклад и спросил у присутствующих:
– А как же мозг? Они раньше восстановили функции срезов гиппокапма, я понимаю, но ведь это лишь ткань. А что делать с целым мозгом, с его функциями?
Было видно, что коллег, горячо обсуждавших перспективы генной терапии, этот вопрос и сама тема совершенно не интересовали:
– Послушай, пока никто не знает, что будет с мозгом, как, впрочем, и с телом. Но сейчас тела умерших хоронят или сжигают, а в этом случае его сохранят. Если есть один шанс на миллион… Но даже если и нет, кому от этого хуже?
Сам Бен Бест был уверен, что один шанс на миллион есть, и даже больше. Поговаривали, что он заморозил тела двух своих умерших жен и матери. Причем делал это сам. Какие чувства испытывал этот человек? Возможно, потеря любимых людей в такой ситуации была для него менее острой – если он хоть чуть-чуть верил в их возрождение…
Невероятно, но в Интернете Бен Бест подробно описал свой первый опыт криоконсервации тела в 2001 году в Торонто. Невзрачный человек с неподвижным взглядом оказался прекрасным рассказчиком, мало того, он очень дорожил своим профессионализмом, и для него важным оказалось общение со своей клиенткой в последние ее дни.
Тогда Бест вместе с ветераном крионики Кейтом Хенсоном, который только что переехал в Канаду из Калифорнии, поскольку «устал от бесконечных судов и конфликтов с адвокатами», начал оборудовать первую лабораторию для криоконсервации. Лаборатория, за неимением другой площади, расположилась в квартире Бена Беста. Работа была в самом разгаре, когда вдруг позвонили из клиники и врач сообщил, что его пациентка, пожилая дама, умирает от рака и хочет, чтобы ее тело после смерти было подвергнуто криоконсервации. Врач добавил, что жить ей осталось от силы несколько дней, и посоветовал поторопиться с приготовлениями.
Они предпочли удостовериться, что пациентка сознательно приняла такое решение, и поехали к ней в больницу. В своем рассказе Бест называет ее Ms. Professional, в нем также присутствовала Дочь, которая наотрез отказалась иметь какое бы то ни было отношение к будущей процедуре, и Сосед, питающий к больной старой женщине нежные чувства.
– Вы уверены, что хотите сделать это здесь? – спросил Бен Бест пациентку. – У меня еще очень небольшой опыт, поэтому, возможно, в Мичигане вы получите более квалифицированную услугу.
Ms. Professional произнесла с необычайной твердостью в голосе:
– Вы что, не понимаете? Я умираю! А вы предлагаете мне перебраться в Мичиган. Не хочу никуда ехать даже после смерти. Меня здесь все устраивает, поторопитесь, пожалуйста, с подготовкой.
Если суммировать технологические детали, подробно изложенные Бестом, то необходимым условием для успешного результата были немедленные действия сразу после наступления смерти больной. Поэтому с разрешения доктора они с напарником по очереди дежурили в ее палате, и Бесту поневоле пришлось с ней разговаривать. Через несколько дней пациентка умерла.
Бест заканчивает свою историю так:
«Конечно, я наделал много ошибок во время консервации и не чувствую особой гордости за проделанную работу. Но и стыда тоже не чувствую. У Ms. Professional был выбор – она могла получить более качественные услуги в Мичигане. Так что она тоже несет ответственность за будущие проблемы. Но я все-таки надеюсь, что однажды ее реанимируют и приведут в здоровое состояние. И еще надеюсь, что у меня будет возможность насладиться ее интеллектом при более благоприятных обстоятельствах».
Бест пишет о раннем опыте криоконсервации, делая акцент на том, что в Торонто это был первый случай. В Калифорнии, где и законодательство, и менталитет людей открыты всем новациям, даже тем, которые могут показаться странными и экзальтированными, к тому времени уже десятки людей еще при жизни заключили контракты на криоконсервацию после своей смерти. За период с 2005 по 2008 гг. общее число клиентов «Алькор» и Института Крионики, двух крупнейших подобных компаний, выросло на 22 %. В данный момент они имеют уже более 2000 клиентов с контрактами, а крионированы более 200 тел. Не говоря уже об огромном количестве домашних питомцев, хозяева которых живут в надежде на их скорое возрождение.
Что интересно, «русский след» оказался достаточно глубоким и в этой истории. Еще в середине 2000-х в американском проекте по замораживанию и размораживанию гиппокампа участвовал российский ученый Юрий Пичугин. Сейчас он работает в России, в компании «КриоРус». Она стала первой за пределами США, предоставляющей подобные услуги. По данным самой компании, еще в 2003 году первое в России криоконсервирование осуществил доктор биологических наук Игорь Артюхов (постоянный участник конференции SENS), ныне директор по науке «КриоРус». У компании, опять-таки по их данным, 150 заключенных контрактов на будущее криоконсервирование, в том числе с известными людьми. Например, с фантастом Юрием Никитиным.
Имена знаменитостей, конечно, используются как приманка и как аргумент для привлечения клиентов.
«На дворе XXI век, и Майкл Джексон в течение последнего года своей жизни вел переговоры с американской фирмой „Алькор“ о посмертном криосохранении своего мозга, и не исключено – учитывая режим строгой конфиденциальности в американских криофирмах, – что его мозг крионирован», – можно прочитать на сайте «КриоРус».
«Контракты на крионику имеют известная американская поп-певица, обладательница премии Грэмми Бритни Спирс и Пэрис Хилтон. Притом Пэрис заключила контракты и на крионирование двух своих собак.
Великий американский бейсболист Тед Уильямс был также крионирован. Интересуется крионикой и Мохаммед Али. И самый известный телеведущий англоязычного мира Ларри Кинг открыто заявил о подобном желании. Российские теле- и радиоведущие, известные журналисты тоже достаточно часто позитивно высказываются о крионике, как и известный английский телеведущий, продюсер, участник популярных экранных шоу, активный деятель теле- и киноиндустрии Саймон Коуэлл».
В качестве другого аргумента сторонники крионики используют активную деятельность криобанков для сохранения стволовых клеток пуповинной крови. Считается, что пуповинная кровь является богатым источником стволовых клеток, которые могут использоваться спустя много лет в качестве лечения. Хотя немногим более десяти лет назад в России появление первых таких учреждений вызывало бурные дискуссии среди ученых и клиницистов, а услуга сохранения стволовых клеток пуповинной крови в качестве будущей страховки для новорожденного воспринималась как обман населения.
Но криоконсервирование тела с идеей последующей разморозки – совсем другое дело, оно вызывает активное неприятие и серьезные этические возражения. Казалось бы, что страшного? Чем этот способ хуже любого другого? Может быть, проблема в крайней радикальности и явной (с позиций сегодняшнего дня) абсурдности, нереальности в достижении результата?
Это именно тот случай, когда еще незрелый научный продукт превращается в коммерческий.
Отсюда – обвинения в мошенничестве и наживе, ведь стоит криоконсервация недешево. К примеру, согласно существующей в США практике, эти расходы должны покрываться из доходов от паевого инвестиционного фонда, куда помещается капитал криопациента. В Институте Крионики общая сумма контракта составляет 35-40 тысяч долларов на одного пациента. В «Алькоре» – 80-150 тысяч долларов. Для маленькой начинающей крионической компании минимальный бюджет будет выше.
В России цены дешевле. Именно поэтому, наверное, среди клиентов отечественной компании много иностранцев – граждане Нидерландов, Японии, Великобритании, Дании, Эстонии.
Вся эта история с криоконсервированием тел на коммерческой основе не вызывала интереса у другого участника конференции SENS – Грегори Фэя, главного профи в биокрионике. Он не выражал открыто это свое отношение, но считал, что сначала надо добиться идеального результата в восстановлении всех функций органов после размораживания. Над этой фантастической задачей – «оживления» органов – он работал всю жизнь. В 90-е годы возглавлял отдел криоконсервации в Медицинском исследовательском институте военно-морских сил США, а после этого стал главным научным специалистом американской компании «Медицина ХХI века».
В 2005 году Грегори Фэй провел грандиозный эксперимент: у нескольких кроликов были изъяты по одной из почек, органы подверглись заморозке, затем через некоторое время разморожены и пересажены обратно тому же животному. После трансплантации почки благополучно прижились и начали функционировать. Фэй применил сложнейшую схему, которая была итогом его многолетних исследований и предыдущих неудачных попыток.
Сначала почка была охлаждена до температуры около 0 °C, затем перфузирована (заполнена через кровеносные сосуды) разработанным им же специальным раствором под названием VMP. После этого орган был охлажден до промежуточной температуры, примерно –22 °C, при которой VMP был удален из него при помощи другого раствора, который назывался М22. И только потом почка была окончательно заморожена до температуры минус 130 градусов, до так называемого состояния витрификации.
Согревание выполнялось в обратной последовательности: постепенное доведение до –22 °C, вымывание раствора М22 раствором VMP, согревание до 0 °C, вымывание VMP, согревание до нормальной температуры и обратная пересадка тому же кролику.
Создавая свой «идеальный протокол» – подбор состава, определение температуры, времени воздействия при замораживании, затем процедуры размораживания, «возвращения к жизни», – решая шаг за шагом эти задачи, Грегори Фэй думал прежде всего о живых людях, которым можно помочь, сохранив органы и ткани. Он начал «пробивать» проект создания банка органов для длительной консервации, – ведь если их использовать при трансплантации вместо донорских, то, по его мнению, это могло предотвратить до трети всех смертей.
Фэй и Бест были типичными антиподами и, возможно, теоретическими оппонентами, что, однако, не мешало им работать в одних и тех же проектах, и уж точно у них не возникало мысли выяснять отношения друг с другом, тем более на конференции.
Отличительная черта SENSа – толерантность. Современным политикам стоило бы взять пример и с организаторов, и с участников этого мероприятия. Толерантность ни разу не была нарушена за все годы, а ведь для этого имелись все основания. Во-первых, как и в политике, в Кембридж съезжались ученые разных взглядов и даже «вероисповеданий» (научных, естественно). И разногласия были гораздо более глубокими, чем политические. Собственно, они сводились к одному: до какого возраста может дожить человек. Даже не так – продление жизни до какого возраста ставить целью своей работы. Большинство признанных ученых с серьезными публикациями, академическими должностями либо вообще не называли цифр, либо упоминали о 120 годах в качестве видового предела. Кто-то называл цифру 150, исходя из теоретических расчетов возможностей, Обри ди Грей, как уже известно, поставил «рекорд» – 200, с последующим продлением. На самом деле и он, и все, кто допускал возможность продления жизни дольше 120 лет, имели в виду бессмертие и считали себя, соответственно, «имморталистами».
Но по молчаливому согласию на эту тему никто на научной площадке (да и в кулуарах) не спорил. Обри, сам будучи безусловным имморталистом, тем не менее внимательно за этим следил. Для него было важнее не вести философские споры (это он делал на других мероприятиях), а привлечь в эту область серьезных ученых. Да и во время своих публичных выступлений в последнее время он все чаще специально делал акцент:
– Предлагаю не употреблять слово «бессмертие» или даже «радикальное продление жизни». Мы будем говорить о здоровье, а если получим продление жизни в качестве побочного эффекта применения наших технологий, то это будет прекрасный результат.
Такая «обертка» не очень нравилась многочисленным трансгуманистам, которые его поддерживали, и они были несколько разочарованы, но зато Обри удалось обновить совет SENS, за счет многих исследователей.
Сегодня обе стороны были полезны друг другу, потому что двигались, в принципе, в одном направлении, но на разные расстояния. К тем, кто хотел «двигаться дальше», было больше вопросов и «претензий» со стороны фундаментальной науки, но никто из приглашенных спикеров – признанных ученых – не набрасывался на «радикальную» группу, защищая «чистоту» науки, научные принципы и прочее. Иногда они могли просто обменяться друг с другом понимающими, слегка ироничными взглядами.
При этом многие из них принимали финансирование от фонда Мафусаила и от фонда SENS, и их не беспокоило, что они берут деньги у имморталистов, взгляды которых не полностью разделяют. И в этом смысле SENS, безусловно, способствовал развитию большой науки.
Однако с течением времени начались проблемы. Финансовые. Все чаще правление фонда удалялось на приватные совещания, иногда туда приглашали постоянных участников, «активистов», которые, в отличие от приглашенных спикеров, приезжали постоянно и служили неким «научным тылом». Правление фонда решило, что пришла пора перебраться в другое место – туда, где с бо́льшим энтузиазмом воспринимается и финансируется всё новое, где легче получить либо собрать деньги на передовые научные исследования в области продления жизни и где больше возможностей для коммерциализации и внедрения разработок в практику. В место, где люди не хотят ждать, – в Калифорнию.
Конференция SENS 2013 года стала последней в Кембридже. Ей на смену пришла другая – в Санта-Кларе.