Наконец наступил май, и мы, студенты третьего курса Московского геологоразведочного института, сдали досрочно весеннюю сессию. Декан нашего факультета Сергей Александрович Брылов зачитал список регионов и экспедиций, где мы должны по выбору пройти геологическую практику. Среди перечисленных мест оказалось одно на Чукотку. Я не раздумывая попросил направить меня туда.
Сборы были недолгими – рюкзак, винтовка, немного продуктов на первое время, поцелуй мамы – и вот я уже лечу на Ил-18 вдоль побережья Северного Ледовитого океана на родную и близкую моему сердцу Чукотку, в Восточно-Чукотскую комплексную геологоразведочную экспедицию.
Шел 1965 год, шесть лет, как я уехал из поселка Эгвекинот в город Москву, но все осталось без изменений – те же дома, морской порт, школа, клуб и другие строения, только знакомые люди немного стали старше, некоторые чуть-чуть постарели, и колючая проволока бывших лагерей для заключенных была убрана, бывшие бараки отремонтированы и заселены.
В Восточно-Чукотской комплексной геологоразведочной экспедиции меня встретили приветливо и радушно. Многие из геологов помнили мою маму и меня по прежней работе в экспедиции.
Я был определен в Колючинскую геологическую партию и пошел с одним студентом из Ленинграда устраиваться в так называемую гостиницу, расположенную в одном из бараков. Нам показалось, что один из бараков – то, что мы ищем.
Мы подошли. Вывески с надписью, что это гостиница, нигде не было. Дернули дверь, она оказалась закрытой, что нас очень удивило, ведь на часах было три часа дня. Начали стучать, потом тарабанить. Так мы минут десять громыхали, пока за дверью не послышались шаги и лязг засова. На крыльцо вышел огромный детина, по пояс голый, и спросонья грубо спросил, что нам надо. Мы ему объяснили. Он сказал, что пришел с ночной смены, что мы ему помешали спать и послал нас на три буквы. Мы хохотали на всю улицу, хватались за животы, прохожие с удивлением смотрели на нас, и вот в таком состоянии меня окликнул чей-то голос. Я посмотрел в его сторону и узнал геолога Спартака Андреевича Кобелева. Мы обнялись, я рассказал ему курьезный случай, и он отвел нас на квартиру одного геолога, который уехал с семьей в отпуск.
На дворе стоял июнь, и все геологические партии по очереди и по погоде забрасывались в поле на вертолетах Ми-4. Мы ждали своей очереди лететь в поле в район Колючинской губы, к Чукотскому морю, оттуда было рукой подать до пролива Лонга и острова Врангеля.
Начальник партии Володя выбрал место под полевую базу партии на берегу реки Выквыркапваам, куда нас, 12 человек, забросил двумя рейсами вертолет.
Кругом лежал снег, поэтому палатки натягивали на каркасы и ставили прямо на мерзлую землю.
Однажды днем к палаткам подъехала упряжка собак, на нартах сидели чукча с женой. Они сказали нам «еттык», что по-чукотски означает «здравствуйте». Мы пригласили их в палатку, угостили с дороги чаем, узнали, откуда и куда они путь держат. Через некоторое время женщина вышла из палатки, подошла к нартам и быстро возвратилась, что-то сказала мужу по-чукотски. Чукча махнул рукой, тогда жена сказала ему еще раз и треснула его по голове. Эту семейную разборку прервал начальник партии Володя. Чукча поведал нам, что у них с нарт выпал маленький ребенок, но это ничего страшного, еще будет, сказал отец.
Все были удивлены, а Володя налил им по стакану спирта из резервной бутылки и сказал: как только найдете своего ребенка, я отдам его вам весь. Чукчи сели на нарты и поехали искать своего ребенка. Часа через два они возвратились с маленьким ребенком, который выпал на ходу из нарт в снег.
В чукотской тундре много зверей: песцы, росомахи, волки, медведи, более того, он мог замерзнуть, но, к счастью, закутанный в меховую верхнюю одежду (кухлянку), обутый в меховые унты (торбаса), малыш остался жив.
Чукчи выпили свой спирт, запили водой, заели галетами, сели на нарты и уехали, довольные и пьяные, к себе в стойбище.
Беспроволочный телеграф оповестил тундру, что на реке Выквыркапваам стоят геологи, и первым уважение к нам проявил бригадир оленеводческой бригады. Он по делам шел в оленеводческий колхоз Нутэпэльмен, расположенный на побережье Колючинской губы Чукотского моря и, сделав небольшой крюк в 30 километров, засвидетельствовал нам свое почтение. Мы были рады ему, усадили за стол, напоили чаем, угостили свежеиспеченным хлебом, потом разговорились. Как-то в разговоре назвали мою фамилию. Бригадир переспросил: «А кто у вас Чистяков?» Так мы с ним и познакомились. Он сказал, что надо идти, до колхоза осталось два солнца пути. Попрощался, сказал «до свидания» («виин»), положил палку на плечи, перебросил руки через нее, весело и легко, каким-то плавным, скользящим бегом пошел дальше.
Через несколько дней к нам в гости зашел другой чукча, который направлялся из поселка Нутэпэльмен в стойбище. На спине у него был мешок. Он поздоровался («еттык») и спросил по-русски: «Кто здесь Чистяков?» Мы были все очень удивлены, когда он развязал мешок и вытащил из него шкуру бурого медведя, сказав при этом, что бригадир передал эту шкуру Чистякову в подарок. Чтобы не быть обязанными, Володя разрешил дать чукче за мой счет несколько пачек чая, галет, сгущенки, сахар. Чукча был очень доволен, попрощался и пошел своей дорогой.
Однажды, возвратившись из маршрутов, мы застали чукчу, который сидел возле палаток и разговаривал с поваром Николаем, находящимся постоянно на базе.
Николай хохотал, и, увидев нас, объявил, что чукча принес в подарок Чистякову половину оленя. Тут начали хохотать все, никто не мог понять, почему подарки несут только мне. Объяснить что-то вразумительное чукча не мог.
Володя строго мне сказал, что свежее мясо нам очень нужно, и предупредил, что в последний раз дает мне продукты под запись и больше не даст ни одного сухаря. Через несколько дней мы возвратились из маршрута и вновь увидели знакомого всем бригадира, который привел живого оленя мне в подарок. Володя его спросил: «Скажи, почему ты все время присылаешь подарки одному только Чистякову?»
Тут все и выяснилось. Оказывается, председатель облисполкома Магаданской области в те годы был моим однофамильцем, с которым бригадир чукотского колхоза познакомился на одном из областных совещаний оленеводов в городе Магадане, и бригадир подумал, что я его сын. Мы все долго смеялись, затем составили список необходимых оленеводческой бригаде продуктов, и повар Николай, он же радист, передал радиограмму куда следует. Через несколько дней мы увидели вертолет, который шел в сторону оленеводческой бригады. Так закончился курьезный, но сам по себе добрый случай.
В этот полевой сезон погода на Чукотке выдалась мерзопакостная. Если утром мы выходили в маршрут и лил дождь, то к вечеру дождь прекращался, мы на ветру обсыхали и сухими возвращались на стоянку. Наутро светило солнце, а к вечеру шел дождь, и мы, мокрые до нитки, приходили из маршрута, на скорую руку ели, сушили одежду у костра, развешивали ее в палатках досыхать и заваливались в спальные мешки.
А утром снова в маршруты – в маршруты дальние, дальние идем, по сопкам, по кручам мы реки быстрые пройдем.
Надо отдать должное начальнику партии Володе, он очень четко организовал перебазировку партии на удаленную и труднодоступную поисковую площадь в горах, где уже стояла закрытая металлическая бочка, заполненная продуктами и перевернутая крышкой вниз так, чтобы медведь не смог ее открыть. Весной эти лабазы были заброшены вертолетом на места наших будущих стоянок. После отработки очередной поисковой площади мы возвратились с маршрутов на полевую базу партии, на камеральные работы, где ждали вертолет Ми-4 для переброски партии на новую площадь поисковых работ в горах.
Наконец-то Ми-4 прилетел, но световое время полетов было на исходе. Быстро загрузили в вертолет подготовленное снаряжение, Володя сказал мне лететь на нем, разгрузить и ждать утром всех остальных.
Ми-4 подлетел к месту стоянки, завис, вертолетчики помогли быстро выгрузить снаряжение, и вертолет ушел на полевую базу партии. Наступила тишина, я остался один, осмотрелся, рядом брала свое начало река Выквыркапваам, недалеко от места приземления находилось озеро, где ровно посередине был небольшой ледяной островок. На водной глади озера плавала одинокая утка. Я выстрелил из мелкашки и хотел было дождаться, когда утку прибьет ветерком к берегу, но ветра не было, становилось все темнее, и нужно было спешить поставить палатку. Отложив утку до утра, поставил палатку, перекусил, забрался в спальный мешок, положил рядом заряженную винтовку и заснул до утра. Сон был тяжелым, сказалась армейская привычка радиста слушать эфир с закрытыми глазами.
Утром обнаружил, что утка, которую я подстрелил, исчезла. Обойдя несколько раз озеро и не найдя ее, я развел костер, заварил чай, перекусил и стал ждать вертолет. Вдали послышался то нарастающий, то затихающий гул, и на душе стало спокойнее. Я вспомнил рабочего Чантальской партии, который два дня без продуктов и ружья находился в горах один.
Вертолетчики очень волновались за меня: когда они летели на базу партии, то по пути увидели медведя, который шел в мою сторону. Они его погоняли, и медведь, перемахнув сопку, ушел на другую речку. Но ведь медведь куда-то шел, и ему не составит труда перемахнуть сопку еще раз – рассуждали ребята. Поэтому рано утром, как только позволило время, вся партия села в вертолет, и он взял курс на мою стоянку.
В один из погожих дней в маршруте мы с начальником геологической партии Володей встретили идущих по своему маршруту геолога Плясунова с рабочим.
Наши пути пересеклись, и мы остановились на отдых. Пока геологи разговаривали о геологии района, описывали точку наблюдения, мы с рабочим собрали шикшу, разожгли костер и сварили чай. Я привел в порядок свою пикетажку, радиометрический журнал, разобрал и уложил образцы горных пород и пробы в рюкзак. Попив чайку, невольно бросил взгляд на возвышающиеся впереди нас сопки, куда мы должны были подняться, состоящие из эффузивных пород черного цвета. Перед склоном этих сопок выделялась одна куполообразная сопка белого цвета. Я решил воспользоваться временной передышкой, взял радиометр, винтовку и попросил у Володи разрешения подняться на сопку и посмотреть, что это такое.
На плоской, ровной, как стол, вершине сопки, состоящей из выветрелых эффузивных пород светлого цвета – липаритов, увидел четко выделяющийся круг диаметром около восьми метров, образованный, очевидно, от вдавливания в породу каким-то тяжелым предметом или механизмом. Вся борозда, образующая круг, была черной, обожженной, как будто что-то очень тяжелое, раскаленное опустилось сверху.
Я сделал радиометром замеры, но никаких возмущений прибор не показал, уровень радиации соответствовал радиационному фону окружающей поверхности горной породы.
Меня удивило то, что в этом безлюдном районе Колюченской губы, в горах побережья Чукотского моря, на многие сотни километров от жилья некому, да и нечем было провести, как циркулем, этот вдавленный в породу круг.
Можно было предположить, что здесь были геодезисты, но у них в то время были только теодолит и мерная рейка и такого массивного оборудования и инструмента не было.
Особенно обращало внимание, что вокруг на сопке было очень чисто, следов каких-то работ вручную не было видно. Более того, эту более светлую по цвету сопку можно было увидеть только с большой высоты или случайно, как мы в маршруте. Я спустился вниз и рассказал об увиденном Володе. Все поднялись на эту сопку, но никто не смог дать вразумительного объяснения этому загадочному, непонятному знаку.
Это были годы, когда все геологические данные, карты были засекречены и в печати о неопознанных летающих объектах (НЛО) не было публикаций.
Мы разошлись по своим маршрутам и эту находку больше не вспоминали.
Уже позже – в 2000-е годы – стали появляться сообщения в печати и на телевидении об НЛО в разных концах света.
Так может, мы нашли след посадки космического летательного аппарата?..
Однажды, когда мы с Володей находились в маршруте, по ходу нашего движения нужно было перейти распадок, в котором протекал неглубокий горный ручей. На противоположном склоне распадка перед нами стояла стена спрессованного снега высотой около шести метров. Слева этот снежник поднимался до самой вершины сопки, а внизу заканчивался неизвестно где. Тогда Володя попросил меня подождать его на месте, а сам в лоб полез на снежную стену, выбивая молотком в снегу лунки под ногу и руку для следующего шага. У него это получилось довольно-таки ловко, и вскоре он был уже наверху.
Находясь некоторое время в естественном холодильнике, стал немного замерзать. Я постоял, посмотрел и решил попробовать пойти по его следам. Сделав первый шаг, затем второй, подтягиваясь на руках и одновременно упираясь ногами, работая ножом и углубляя лунки, я медленно поднимался по снежнику наверх. Спускаться вниз было уже поздно: я бы не смог этого сделать – по отвесной стене, в резиновых сапогах, без специального альпинистского снаряжения. Да еще мешали рюкзак, радиометр и винтовка. У меня очень замерзли пальцы рук, надо было торопиться.
Наконец-то я забрался по снежнику на склон сопки, увидел Володю, который описывал жильную породу на точке, и окликнул его. Он был страшно удивлен тому, что я забрался по вертикальной стене. Честно говоря, как я это сделал, я и сам не знал.
Володя мне поведал, что он альпинист, имеет разряд, и с большим интересом и удивлением смотрел на меня.
Думаю, что, работая на поиске и съемке, находясь все время в горах, в экстремальных условиях, я приобрел навык восхождений и спусков, вот это и придало мне смелости уверенно преодолеть профессионально, по-альпинистски, эту отвесную стену.
Каждый раз, в зависимости от маршрутного задания, Володя вел описание образцов горных пород и проб на точке, где они брались, – через 50 метров или через 200 метров по ходу маршрута. Я отбивал молотком образцы горных пород, брал металлометрические пробы, клеил и подписывал этикетки, завязывал, укладывал их себе в рюкзак, делал замеры радиометром и записывал его показания в журнал. Особенно мне нравились маршруты в масштабе 1:200 000, тогда я пел песни, все, какие только знал, и тем самым подбадривал себя, совсем как чукча, так было легче идти и на душе радостно.
Рабочие на полевой сезон в геологические партии на Чукотку были набраны Восточно-Чукотской комплексной геологоразведочной экспедицией в Москве. Случайные люди по разным причинам вербовались на Чукотку – кто хлебнуть романтики, кто испытать себя, кто от жизни тяжелой уехал.
Как рассказывали рабочие нашей партии, дали им подъемные, они купили себе в дорогу еду, водку, сели в самолет Ил-18, и целый самолет вербованных из Москвы полетел на Чукотку. Все были пьяны, и одному рабочему захотелось пощупать стюардессу. Он схватил ее за обтянутый юбкой зад и пытался еще и поцеловать. Она еле вырвалась, подняла крик, переполох. Командир Ил-18 успокоил пассажиров и в аэропорту Тикси нарушителя спокойствия сняли с рейса. Но не тут-то было! Весь самолет вербованных отказался лететь дальше, пока не вернули нарушителя.
Летчики закрыли стюардессу в кабине, и самолет без приключений приземлился на аэродроме города Анадырь.
А один рабочий, которого звали Виктор, рассказал другой случай из своей жизни. Он женился в Москве на украинке и каждый день приходил домой пьяный. Жена, конечно, его ругала и в конце концов вызвала с Украины свою маму. Та неожиданно приехала, а он, ничего не подозревая, пришел домой опять навеселе. Тогда «мамо» схватила скалку и с криком: «Галя, гони гада!» – стала гонять его вокруг стола. Он еле выскочил за дверь и прямиком побежал в пункт вербовки рабочих на Чукотку по объявлению, которое он где-то читал ранее.
Но это он рассказал уже в спокойной обстановке, в сухой палатке, накормленный и трезвый (в поле был сухой закон).
Мы все долго смеялись, представляя, как его теща кричала: «Галя, гони гада!»
Случилось так, что в критической ситуации он повел себя менее решительно, размяк, превратился в тряпку, из-за него чуть не погибли Володя Плясунов, рабочий и я.
Пролетели недели и месяцы. Сотни километров маршрутов пройдены. Все очень устали, до такой степени, что в период отдыха на полевой базе партии не хотелось даже сходить на охоту. Все чаще дул северный ветер, неся снежные заряды. Наступил сентябрь. Все маршрутные пары возвратились на базу партии и проводили камеральную работу. Только одна группа – геолога Володи Плясунова с двумя рабочими – задерживалась.
Ночью с Северного Ледовитого океана, с Чукотского моря дул сильный ветер, который принес снежные заряды, и все вокруг в одночасье покрылось снегом.
Снежные заряды мокрого снега не прекращались, а шли один за другим, как будто Северный Ледовитый океан стрелял ими с Чукотского моря по беззащитным, но мужественным геологам.
Вьюга смешала землю с небом, серое небо – с белым снегом.
Володя Плясунов с людьми не вышел на поисковую базу партии в назначенный ему срок. Радиостанций для связи между отрядами тогда у нас не было.
Прошло еще три дня, все начали сильно беспокоиться. Начальник партии Володя молчал. Тогда я осторожно спросил у него разрешения немного пройти навстречу отряду Плясунова. Он не возражал. Инициативу начальник партии Володя не пресекал, но и сам был сдержан. Вообще он был молчаливым и угрюмым человеком, с остальными геологами не разговаривал, лишний раз не контачил. Порой целый маршрут молчал, и было трудно понять: не то он чем-то был недоволен, не то просто закрылся от всех.
Каждый день, каждое утро мы уходили в маршруты с пустыми рюкзаками, а приходили с неподъемными, набитыми образцами горных пород и металлометрическими пробами. Сил хватало дойти до палатки, расстегнуть ремни радиометра, сбросить рюкзак и по инерции упасть в палатку на спальный мешок. Каждый день по 20–25 километров по горам и тундре были хорошей тренировкой на выживание.
Рабочие как-то замкнулись, ушли в себя, ведь они впервые попали в такие экстремальные условия. Им не хотелось вылезать из спальных мешков и выходить из палатки в пургу. Я сказал им, что немного пройду по террасе. Геологи пытались меня отговорить, но я взял ружье, патроны и вышел из палатки в непогоду.
Спустился к реке, определил в месиве воды со снегом перекат, поднял ботфорты резиновых сапог и шагнул осторожно в реку. Перебрался на противоположный берег реки Выквыркапваам и поднялся на уже покрытую снегом знакомую террасу, остановился, чтобы взять ориентир относительно хоть какой-нибудь сопки. Но сопок не было видно. Из-за снежного покрывала и земля, и сопки слились в одно целое, мокрый снег залеплял глаза.
В какой-то момент между снежными зарядами удалось более-менее сориентироваться на местности, и я пошел по террасе к маленькому притоку, впадающему в реку Выквыркапваам. Я понимал, что Плясунов должен выходить к реке только по этому притоку. Уже нужно было возвращаться, но что-то тянуло меня пройти еще немного вперед. Снежные заряды били меня в спину, в снегу я оставлял глубокий след, по которому и должен был вернуться обратно.
Вдруг я услышал впереди щелчок, мне показалось, что это был выстрел. В ответ я тоже нажал на курок и выстрелил из ружья. Через несколько минут мне навстречу вышел Володя Плясунов. Шатаясь, он еле-еле шел, на груди у него висел карабин, из которого он и произвел выстрел. Мы обнялись, и он повел меня к месту, где его ребята ждали подмоги.
Под террасой лежали в насквозь мокрых спальных мешках, в мокрой одежде двое рабочих. Одного рабочего мы растолкали, он был страшно удивлен, увидев меня, мне пришлось его уговаривать вылезти из спального мешка и идти на базу.
Нехотя он оставил свой спальник, и я попробовал уговорить второго рабочего – Виктора, того самого, кто так смешно рассказывал нам про свою тещу.
Оказалось, что когда отряд Плясунова возвращался на базу партии и началась пурга, Виктор отказался идти дальше и просил его оставить, так как не хотел больше жить. Им пришлось бросить палатку, а Плясунов оставил свой спальный мешок и понес Виктора на своих плечах.
Встречные заряды мокрого снега не давали им быстро продвигаться вперед. Силы иссякли, и Плясунов, уложив в спальные мешки рабочих, решил идти за подмогой один. Тут-то мы и встретились на террасе.
Вдвоем мы пытались убедить Виктора идти дальше, но он отказывался вылезать из спального мешка. Уговоры, убеждения, физическое воздействие – все было напрасно. Стоять мокрыми на ледяном ветру с мокрым снегом дальше было опасно, мы стали замерзать. Надо было срочно двигаться. Укрыв Виктора вторым спальным мешком, оставив рюкзаки с образцами горных пород, проб, радиометром, медленно передвигаясь, мы пошли по моим следам на базу. Дошли до переката, по которому я переходил реку. Кругом снег, на воде снежное месиво, но надо было переходить реку. Я несколько раз выстрелил из ружья, но выстрелов никто не услышал. Володя Плясунов потерял силы и сел на снег.
Терять время было нельзя. Рабочий помог Володе залезть ко мне на спину, взял карабин, мое ружье, и мы вошли в реку. С большим трудом в резиновых сапогах с поднятыми ботфортами перешли по перекату на другой берег. Рабочий пошел к палаткам, а я, шатаясь, нес Володю, пока его не подхватили ребята. Острая боль пронзила мою правую ногу и отпустила.
Плясунов рассказал начальнику партии, что с ним произошло. Идти за Виктором надо было срочно, времени на размышления не было.
Я очень устал, замерз, но, переодевшись в сухую одежду, выпив кружку горячего чая, повел начальника партии Володю с геологами и рабочими к перекату. Только у меня, у начальника партии и одного рабочего сохранились целыми резиновые сапоги с ботфортами. У остальных к концу полевого сезона ботфорты в маршрутах протерлись, за ненужностью их оторвали и выбросили. Перейти реку в коротких сапогах было невозможно, и основная часть людей остались у переката.
Пурга не прекращалась, и следы начало заметать снегом; несмотря на это, мы вышли к месту, где лежал Виктор. Начальник партии с ним не церемонился, тут же врезал ему пару раз, и Виктор вылез из спального мешка. Он весь дрожал от холода, но поскольку быстро начало темнеть, нужно было идти.
Оставив на месте мокрые неподъемные спальные мешки, мы пошли на базу.
Два рюкзака с образцами горных пород и пробами нес начальник партии Володя, один рюкзак и радиометр нес рабочий, а мы с Виктором медленно шли по их следам.
Пурга поутихла, и уже можно было различить противоположный берег, как вдруг Виктор заплакал, отказался идти дальше и лег на мокрый снег умирать. На все мои уговоры, доводы, объяснения он не реагировал, только плакал, рыдал навзрыд, хотел умереть и просил его фактически оставить. Это был живой труп. В какой-то момент мне удалось его поднять. Я взвалил его себе на плечи и медленно, утопая в снегу, пошел по следам моих товарищей. Они шли быстро, и мои шаги не совпадали с их шагами, мне пришлось идти по целине.
И тут у меня от перенапряжения отказала правая нога, сильная боль в паху заставила остановиться. Я немного передохнул, тяжести не чувствовал, так как сказалась ежедневная тренировка с тяжелым рюкзаком в маршрутах.
Мобилизовав все свои силы, всю свою волю, придерживая левой рукой его руки вокруг моей шеи, правой подтягивал вверх за ботфорт сапога ногу и делал шаг вперед. Я запел «Песню любви», которая мне стала песней жизни.
От любви моей до любви твоей
Было столько верст, было столько дней…
Вьюга смешала землю с небом,
Серое небо – с белым снегом.
Шел я сквозь вьюгу, шел сквозь небо,
Чтобы тебя отыскать на земле.
Как ты посмела не поверить,
Как ты посмела не ответить,
Не догадаться, не заметить,
Что твое счастье в руках у меня?
Нет без тебя света,
Нет от тебя ответа.
Верю, что ждешь где-то…
Всюду зову, всюду ищу тебя.
Вьюга смешала землю с небом,
Серое небо – с белым снегом.
Шел я сквозь вьюгу, шел сквозь небо,
Но до тебя я дойду все равно!
От любви моей, от любви твоей
Стал упрямей я, стал еще сильней.
Хочешь, пройду я кручей горной,
Хочешь, взлечу я к туче черной?
Тесен для сердца мир просторный,
И не умею я жить не любя.
Нет без тебя света,
Нет от тебя ответа.
Верю, что ждешь где-то…
Слышишь, зову, слышишь, иду к тебе?..
Вьюга смешала землю с небом,
Серое небо – с белым снегом.
Шел я сквозь вьюгу, шел сквозь небо,
Но я тебя отыщу все равно! Все равно!
Так я протянул еще метров 150, спел песню и больше идти не смог, решил передохнуть возле двух больших валунов. Мы сели спина к спине на плащ, который был у меня.
Стало как-то тихо, очень хотелось спать, почувствовал разливающееся тепло по всему телу и, уже засыпая, увидел маму. Я понял, что замерзаю. Сколько мы так просидели, не знаю, приоткрыв глаза, увидел ребят, которые меня тормошили, но окончательно пришел в себя уже в палатке. Было тепло от раскаленной докрасна печки-буржуйки. Я выпил крепкий, по-геологически заваренный чай, разделся догола и лег в теплый меховой спальный мешок.
А потом прилетел вертолет, и я первым рейсом отправился в залив Креста, в поселок Эгвекинот. Полевой сезон окончен, все остались живы. Слава Богу! Получив расчет, полетел в Москву, домой. Около двух месяцев приходил в себя. Этот 1965 год был особенным, и, самое главное, символично то, что в этом же году, после возвращения с поля, я встретил девушку, которая стала моей женой. Вот уже 57 лет мы вместе, у нас двое взрослых детей – Наталья Олеговна и Алексей Олегович (они тоже окончили МГРИ), три внука – Николай, Иван, Владислав – и внучка Арина.