Неожиданная смерть В. Шукшина потрясла не только нас, кинематографистов, высоко ценивших его талант, но и множество простых людей, любивших его творчество. Думалось: как же так? Ведь он еще относительно молодой человек – всего сорок пять – и умер. Погиб не от пули, не от затяжной болезни, не от старости, а так – можно сказать, на ровном месте. Ну да, его мучила язва желудка, ну да, он лежал в больнице, лечился… Но язва желудка все же не та болезнь, от которой люди часто умирают. Вон их сколько живет – с язвами! Шукшин прошел нелегкий путь, немало вынес на этом пути, и казалось, он – двужильный! – еще многое вынесет и доживет до преклонных лет. Но не случилось… Сердце не выдержало.

6 октября 1974 года я был на «Мосфильме» и зашел в Первое объединение, к которому был приписан. В коридоре я встретил Ирину Сергиевскую, редактора нашего объединения, которая работала с В. Шукшиным на его последнем фильме «Калина красная». Она была бледной и озабоченной. Как и все мы, она остро переживала эту потерю. Шукшина она просто боготворила.

Увидев меня, Сергиевская устремилась ко мне. «Валерий! У меня к вам просьба… Не могли бы вы завтра к девяти утра приехать на студию? Надо съездить в морг, забрать оттуда тело Шукшина и отвезти его в Дом кино, где состоится панихида. Вы будете не один… Будут Василий Белов, Толя Заболоцкий… Хотелось бы еще кого-то, но больше никого не нашла, многие наши сейчас в отпуске…» Просьба, признаюсь, была неожиданная. И хотя на другой день с утра у меня намечались дела, в этих обстоятельствах я отказать не мог. «Автобус будет стоять в девять на площади у входа в центральный корпус», – объяснила Сергиевская, благодарно улыбнувшись. И устремилась по коридору дальше делать другие дела, связанные с похоронами. Ведь Шукшин числился в нашем объединении. К тому же умер он на съемках фильма, который снимал наш худрук, С. Ф. Бондарчук. Именно Бондарчук пригласил в свое время Шукшина на «Мосфильм» к себе в объединение, убедив того покинуть Киностудию имени М. Горького, где Шукшин до этого работал и где ему не дали снять ни «Калину красную», ни «Степана Разина».

В общем, 7 октября в девять утра я был у центрального корпуса, где уже стоял автобус, о котором говорила Сергиевская. Возле автобуса стояли пришедшие до меня молчаливые, пребывающие в заторможенном состоянии от столь неожиданной потери Василий Белов (писатель и друг покойного), Анатолий Заболоцкий (оператор, снявший с Шукшиным последние фильмы) и Сергей Примак (второй оператор, работавший с Шукшиным на Киностудии имени М. Горького, и мой знакомый по ВГИКу).

Поздоровавшись с ними и коротко переговорив о предстоящей нам поездке с Заболоцким, с которым мы часто общались на студии, я тоже погрузился в молчание.

Так мы стояли минут пять или десять, не испытывая потребности в общих разговорах, ожидая еще кого-то. Но больше никто не пришел.

«Видимо, не смогли… – сказал, прервав молчание, Заболоцкий, назвав пару неизвестных мне фамилий. И добавил: – Надо ехать… Времени не так много… Нас четверо, – оглядел он нашу небольшую команду. – В случае чего попросим водителя автобуса нам помочь».

Все молча зашли в автобус. Расселись по разным местам, словно незнакомые друг с другом пассажиры. Помню, Белов, тот вообще забился подальше в угол и сидел, вжав голову в плечи, уставившись в одну точку.

Морг находился где-то на Юго-Западе, точно уже не помню – прошло столько лет. Но точно где-то в тех краях. Не морг Института Склифософского, как утверждают некоторые. Приехали по адресу. Обычное неказистое одноэтажное здание при больнице. Вылезли из автобуса. Сережа Примак побежал внутрь выяснять, где и что. Мы трое остались ждать во дворе.

Наконец Примак нас позвал, и мы вошли в небольшой зал для прощания. Такой же унылый, как и здание снаружи. Два санитара в белых халатах выкатили из дверей, ведущих в служебное помещение, гроб на высокой металлической тележке. Сняли крышку, поставили ее у стены. И ушли, оставив нас одних, чтобы мы могли побыть наедине с покойным.

Как только крышка отлетела в сторону и открылось тело лежащего Шукшина, мы все невольно устремились к гробу. Каждому не терпелось взглянуть в его лицо. Вероятно, всеми нами двигала мысль: как он сейчас, насколько изменился, отражает ли его лицо последствия предсмертных мук? Лицо Шукшина было спокойным, умиротворенным. Выражение его как будто говорило: я отмучился, ребята, теперь можно и не напрягаться и освободиться от ненужных забот.

Несколько долгих минут, пребывая в молчании, мы смотрели на покойного. И каждый из нас думал о своем.

И тут я вдруг обратил внимание на волосы Шукшина. Аккуратно уложенные, они были пшеничного цвета, почти белые. Для съемок в фильме «Они сражались за родину» Макарыча перекрасили из шатена, каким он был от природы, в выгоревшего блондина – ведь герой фильма действует в жаркое время в донской степи, где всё выгорает на солнце. Но корни волос к этому дню отросли и были темного природного цвета, отчего особенно странно выглядели теперь светлые крашеные пряди. И вот о чем я подумал с острой печалью: «Боже мой! Артист даже в мир иной уходит со следами своей лицедейской жизни – как вот Шукшин, например, с крашеными волосами, – в отличие от простых смертных». И эта мысль потом долго преследовала меня.

И еще одно обстоятельство этого дня запомнилось мне. Гроб Шукшина, который наша небольшая команда привезла в Дом кино, был установлен в фойе второго этажа, у панно Ф. Леже, между двух лестниц, ведущих в кинозал. В те времена это было обычное место для панихид по умершим кинематографистам. До того как пустить в здание простых москвичей, желавших попрощаться с Шукшиным (а их было очень много, очередь тянулась по Второй Брестской улице и заворачивала длинным концом на Большую Грузинскую), у гроба собрались и стояли в молчании близко знавшие покойного члены Союза кинематографистов, работники аппарата СК СССР, отложившие по этому поводу свои дела, целый ряд известных писателей, пришедших проститься с коллегой. И тут же были две маленькие девочки, дочери Шукшина, Маша и Оля. В силу возраста не понимая всей трагедии, обрушившейся на них, убежав в конец фойе, где располагался закрытый в это время буфет, играя, они бегали друг за другом и в какой-то момент громко и счастливо засмеялись, как могут только дети. От этого смеха у меня защемило сердце. Я не осуждал этих девочек. А подумал: каким порою странным образом соединяются разные по сути своей детали в одну общую картину. Кто-то из взрослых остановил девочек, призвал их не бегать, не играть. И в конце концов увел их с собою.

А меня вдруг пронзила мысль: может, так специально было задумано Всевышним, чтобы Шукшин в последние часы пребывания на земле еще раз услышал счастливый смех своих малолетних дочек, которых он очень любил? Видимо, так.