Начало шестидесятых годов. Время повального увлечения поэзией. Имена Пастернака, Ахматовой, Мандельштама у всех на устах. Молодые поэты, заявившие о себе в период оттепели, особенно любимы. И знамениты, почти как космонавты.

Стихи читают повсюду. Их печатают во многих журналах. В вузах регулярно проводятся вечера поэзии, на которые трудно попасть. От желающих посетить их нет отбоя. Особенно когда на эти вечера приезжают известные поэты и читают свои стихи.

А уж на поэтические вечера в Политехническом музее, в которых принимали участие знаменитые молодые поэты, попасть невозможно.

Я имел счастье работать в съемочной группе Марлена Хуциева, снимавшего фильм «Застава Ильича» («Мне двадцать лет»), и семь дней в 1962 году провел в Политехническом, где снималась большая сцена «Вечер поэтов».

Семь дней! Это было нечто. Каждый день на съемку приезжали и в течение 5–6 часов читали свои стихи молодые Е. Евтушенко, А. Вознесенский, Б. Ахмадулина, Р. Рождественский, Р. Казакова, Г. Поженян и поэты старшего поколения М. Светлов, Б. Слуцкий. Пел свои песни набирающий необыкновенную популярность Булат Окуджава.

И приходившие на съемку участники массовки, заполнявшие зал Политехнического, с восторгом внимали им.

Поэты читали много, страстно. Разное. В готовый фильм вошла лишь малая часть из того, что было прочитано со сцены и снято на пленку. И не самое лучшее. Тому виной идеологи-перестраховщики разных уровней, от которых зависела судьба картины. Эти люди боялись влияния новых идей на умы молодежи.

После того как картину посмотрел глава государства Н. Хрущев, принявший ее с раздражением, «вечер поэтов» почти целиком был вырезан из картины. Остались только общие планы зала и лица зрителей, слушающих голоса поэтов. Сами же поэты оказались за кадром. К счастью, впоследствии эта почти тридцатиминутная сцена была полностью возвращена в фильм. Но для этого потребовалось почти двадцать лет. Сегодня в документальных фильмах, рассказывающих о шестидесятниках, о духе того времени, постоянно появляются кадры из этого «вечера поэтов», снятого М. Хуциевым.

Однажды поэтический вечер, подобный тем, что проводились в Политехническом, был устроен во ВГИКе. На нем удалось побывать и мне. Я нередко после рабочего дня бегал во ВГИК на просмотры зарубежных фильмов. Благо Киностудия имени М. Горького, где я в то время работал, находилась в пяти минутах ходьбы от Института кинематографии.

Вечер, о котором идет речь, состоялся, кажется, осенью 1962. В нем принимали участие поэты, как говорится, второго эшелона. Хорошие поэты, но не звезды первой величины. Это были Владимир Цыбин, Анатолий Поперечный, Светлана Евсеева, ну и еще кое-кто, имен уже не помню. С поэтами приехал молодой человек, худой, узкоплечий, наукообразного вида, аспирант с кафедры литературы Московского университета.

Актовый зал института был заполнен до отказа. Некоторые студенты сидели на принесенных дополнительно стульях вдвоем. Мы с приятелем с Киностудии имени М. Горького пришли заранее и сумели занять два хороших места у прохода в последних рядах зала.

Прямо перед нами сидел верткий молодой человек невысокого роста, восточной наружности, чуть приблатненный, темпераментно реагировавший на отдельные моменты происходящего в тот вечер на сцене. «Это Эдик Кеосаян, – пояснил мой приятель, знавший этого молодого человека. – Студент режиссерского факультета…» Мне это имя тогда ничего не говорило.

Пройдет четыре года, и я поступлю на режиссерский факультет ВГИКа, в мастерскую профессора Ефима Львовича Дзигана, в которой до меня учился Эдик (Эдмон) Кеосаян, снявший впоследствии знаменитых «Неуловимых мстителей» и ряд других заметных фильмов. И мы, как питомцы одного мастера и коллеги по «Мосфильму», будем поддерживать с ним добрые дружеские отношения.

А тогда сидевший передо мной непоседливый молодой человек казался мне забавным и излишне темпераментным.

Приглашенные поэты вместе с аспирантом восседали на сцене вокруг стола, как герои чеховских пьес. Один за другим они выходили на авансцену и с чувством читали свои стихи. По три-четыре стихотворения за выход.

Через полчаса, чтобы дать им передохнуть, да и залу дать передышку от поэтических образов, на авансцену выскакивал аспирант, щуплый, но решительный, с боевито стоящим хохолком волос на голове, и начинал рассказывать с критическим запалом о процессах, происходящих в современной западной и американской литературе. Нечто вроде образовательной лекции. Поначалу зал воспринимал его спокойно, как необходимый довесок к главному блюду, явно организованный не без участия руководства института. Чтобы был некий баланс между поэзией, возбуждающей молодежь, толкающей ее к свободомыслию, и критикой буржуазного образа жизни, образа, который обустроился в западной литературе и с которым нам не по пути.

В первом своем выходе аспирант набросился на немца Генриха Бёлля. Критиковал его роман «Бильярд в половине девятого». Дескать, автор-пацифист недопонял, недоосознал, не увидел, в силу своей буржуазной ограниченности… И прочее, и прочее.

Тут Кеосаян задергался, завертел головой, нервно оглядывая сидящих рядом: дескать, ребята, что происходит? И спросил у соседа: «Кто это?» Он, видимо, прослушал, когда аспиранта представлял ведущий. Сосед объяснил, кто это.

Во втором заходе досталось Альберу Камю за роман «Чума», за его «убогий» экзистенциализм, чуждый нам, советским людям, умеющим сохранять классовый марксистский взгляд на процессы, происходящие в мире. Тут Кеосаян буквально запрыгал на сиденье, словно под ним оказалась раскаленная сковородка. «Он что, больной?! Что он несет?! – опять обратился Эдик к соседу. – Он ох. ел на почве соцреализма?» Сосед согласно кивнул.

И зал при втором выходе аспиранта как-то недружественно зашелестел, словно морской прибой в преддверии приближающегося шторма… А аспирант, дергая хохолком, воинственно продолжал честить беднягу Камю.

Потом опять пошли поэты – Поперечный, Евсеева… Стихи с чувством. И сидящие в зале постепенно успокоились, вовлеченные в мир поэтических образов.

Когда вылетевший в третий раз к рампе аспирант бойко набросился на американца Эрнеста Хемингуэя за роман «По ком звонит колокол», который в его понимании оказался слабым и в идейном, и в художественном отношении, зал как-то притих, ошеломленный. Хемингуэй в то время был одним из любимейших писателей молодежи, и в зале у него оказалось немало поклонников. Щуплый же поборник социалистического реализма, не чувствуя напряженной тишины, возникшей за пределами сцены, упоенно продолжал клеймить классика мировой литературы.

Не выдержавший очередного словоблудия Кеосаян вскочил со своего места – он буквально вылетел вверх из своего ряда – и, сложив ладони рупором, громко крикнул через весь зал, обращаясь к аспиранту:

– Молодой человек! Дрочить поменьше надо!..

Пауза – и зал зашелся от дружного хохота. Смеялись все. Реплика била наповал.

Чтобы выкрикнуть такое на весь зал, в присутствии членов ректората, парткома, в присутствии множества педагогов, явившихся на этот вечер, требовалась немалая отвага, и не знаю, кто еще, кроме Эдика, мог бы это сделать.

А что же с аспирантом? «Умытый» подобным образом, растерянный, жалкий, он тут же ретировался за кулисы. И больше на сцене не появился. Исчез. Словно его и не было в природе.

А поэты прекрасно обошлись без него.

Прошли годы. Так уж получилось, что в апреле 1994 года, когда умер Эдик Кеосаян, я, являясь в тот период председателем Московского союза кинематографистов, вел в фойе Белого зала СК посвященную ему панихиду. Слушая скорбные речи выступавших и поглядывая на лицо усопшего Эдика, я вспоминал его, живого, озорного, остроумного, и веселые события, связанные с ним. Вспомнил я и о его поступке на вечере поэтов во ВГИКе. И дал себе слово когда-нибудь об этом написать.