Тысяча девятьсот шестьдесят третий год. Лето. В Москве проходит III Московский международный кинофестиваль. В те годы это был очень авторитетный кинофестиваль, куда стремились попасть со своими фильмами многие титулованные кинематографисты мира. В конкурсной программе фестиваля представлен фильм Федерико Феллини «Восемь с половиной». Феллини к этому моменту – весьма знаменитый режиссер, имеющий двух «Оскаров» за лучший иностранный фильм («Дорога» и «Ночи Кабирии») и Золотую пальмовую ветвь на Каннском фестивале за фильм «Сладкая жизнь». Сам Феллини в дни фестиваля вместе с женой Джульеттой Мазиной находился в Москве.

Конкурсное жюри возглавляет советский режиссер Григорий Чухрай. Членами жюри являются выдающиеся мастера кино – Серджо Амедеи (сценарист, Италия), Стэнли Крамер (режиссер и продюсер, США), Жан Маре (актер, Франция), Нельсон Перейра дос Сантос (режиссер, Бразилия), Ян Прохазка (писатель и сценарист, ЧССР), Сатьяджит Рой (режиссер, Индия), Киёхико Усихара (режиссер, Япония). Кинематографистам эти имена хорошо знакомы.

Для демонстрации фестивальных фильмов предоставлены лучшие кинотеатры и площадки города, такие как «Россия» (на Пушкинской), «Ударник», «Художественный» и др., а также большой зал Кремлевского дворца съездов, недавно построенного, и спортивная арена Дворца спорта в Лужниках, переоборудованная для просмотра фильмов и вмещающая около десяти тысяч зрителей за один сеанс. Десять тысяч – внушительная цифра!

В зале Кремлевского дворца съездов шла конкурсная программа. Там я посмотрел картину Феллини впервые. Во второй раз я ее посмотрел во Дворце спорта в Лужниках. Напоминать ее содержание сейчас не имеет смысла. Картина меня ошеломила, потрясла. Ничего подобного до того мне видеть не приходилось. Но что потрясло меня не меньше – это то, что люди, заполнившие громадный зал, во время сеанса очень внимательно смотрели картину, и никто не уходил. Это несмотря на то, что фильм сложный по форме и столь же непростой по содержанию, и советским зрителям, привыкшим к другому кино, трудно было воспринимать его.

Уже после сеанса, на выходе из зала в Лужниках, я слышал разные мнения, но главное – фильм почти никого не оставил равнодушным. Потрясение было серьезным. Сны, фантазии героя, воспоминания его о прошлом и его реальная жизнь в настоящем, встречи с женщинами из разных времен, оказавшими на него влияние, – все это было смешано воедино в кинематографическом потоке, что обескураживало бОльшую часть зрителей, они ощущали себя наподобие неразумных детей, неспособных охватить умом явленное на экране, но понимали, что прикоснулись к чему-то потрясающему и удивительному.

На следующий день, придя на Киностудию имени М. Горького, где я работал до поступления во ВГИК, и оказавшись в холле возле кабинета директора студии, я встретил там режиссера Марка Семеновича Донского, кого-то нетерпеливо ожидавшего.

М. Донской, невысокого роста, по-юношески энергичный, несмотря на свои шестьдесят с лишним лет, очень эмоциональный, считался на киностудии фигурой достаточно колоритной из-за свойственных ему эксцентричных выходок. И являлся героем многих местных баек. Он мог погнаться за нерадивым ассистентом или рабочим по коридору, чтобы дать тому тумака, или бить себя кулаком по голове, если актер испортил во время съемки хороший дубль. В силу возраста он не помнил имен многих сотрудников студии и из-за этого выработал универсальное обращение к окружающим – «Коздалевский». Коздалевский, не мелькай в кадре! Коздалевский, плохо следишь за реквизитом! Коздалевский, принеси пепельницу! Откуда это слово вошло в его обиход и что оно означало, знал только он.

Я был хорошо знаком с М. Донским, потому как принимал участие в съемках двух его фильмов – «Фома Гордеев» (1959) и «Здравствуйте, дети!» (1962).

Увидев меня в холле, Марк Семенович тут же остановил меня вопросом:

– Коздалевский! Ходишь на кинофестиваль?

– Хожу.

– Фильм Феллини «Восемь с половиной» видел?

– Видел, – радостно признался я.

Донской тут же продолжил со скорбным выражением лица, словно вел с кем-то незримым диалог, а меня остановил только для того, чтобы я был свидетелем этого диалога:

– У-у-у… – простонал он. – Если ты художник… Так покажи мне, что мучает художника, покажи его сомнения, творческую лабораторию… Силу мысли! А что ты мне показываешь, Феллини? Одна баба, другая, третья, и еще черт-те сколько! И все лезут под него. Жизнь художника состоит не из баб! Жизнь художника – это борьба! Борьба с голодом, нищетой, неграмотностью, беззаконием, в конце концов, борьба за мир – против войны! Где искусство реализма?.. Нет его – сплошной Коздалевский! – Все это говорилось хоть и темпераментно, но скорбно и вкрадчиво. Так Донской обычно начинал свои речи, было ли это на партсобраниях, студийных худсоветах, встречах со зрителем или беседах со студийной молодежью. Поначалу тихо, а потом, словно сорвавшись с места, яростно сотрясая воздух. Манера всегда была одна и та же. И тексты были во многом схожи.

Я попытался что-то сказать в защиту фильма, сказал, что испытал потрясение, посмотрев его. И дело, в конце концов, не в женщинах и не в их количестве, главное – мир художника, воплощенный средствами кино.

Но мои слова Донского не убедили. Он взглянул на меня, как на хворого, и, пока еще придерживая вожжи, продолжал:

– Однажды мой друг Рене Клер сказал мне… – Донской любил называть известных кинематографистов друзьями, а там – пойди проверь, так ли это. (Впрочем, если уж до конца быть честным, в послевоенные годы имя Донского было широко известно в Европе, особенно в Италии, где кинематографисты очень любили его довоенные фильмы, снятые по повестям М. Горького, – «Детство», «В людях», «Мои университеты». Фильмы эти в немалой степени дали толчок знаменитому итальянскому направлению в кино – «неореализму».) Итак, Донской продолжал: – Однажды Рене Клер сказал мне: «Вы знаете, дорогой мой друг!..» И я ему ответил: «Да, мой дорогой друг!» Вслед за этим он спросил меня: «Что вы делаете, мой дорогой друг, когда вам не хватает правды в искусстве?» Я задумался… А Рене Клер печально заметил: «Признаюсь вам, мой дорогой друг, когда мне не хватает правды в искусстве, я прикрываюсь формализмом…» – «Да, – согласился я, – я тоже, дорогой мой друг, когда мне не хватает правды, прикрываюсь формализмом…»

После слов о формализме Донской, как это бывало обычно, будто сорвавшись с цепи, начал голосить на полную катушку, как кликуша:

– Э-э-э! Мы тоже были молодыми! И мы снимали лошадей на скаку через их яйца! Через спицы колес! Снимали и разную публику вверх ногами! И монтировали сюжеты короткими кусками, так что нельзя было понять, что там на экране!.. Если ты художник, Феллини, найди слова правды, найди ту форму рассказа, понятную каждому зрителю, а не только отдельным эстетам из числа кинокритиков! Тем покажи лошадиный зад, они будут им восхищаться: «Как тонко! Как образно!» Коздалевские! – И закончил Донской свой темпераментный спич, как заканчивал всякий раз, чуть сбавив обороты, следующими словами, произнесенными с пафосом: – Как сказал Максим Горький: «Восславим женщину-мать! Без матери нет поэта, нет и героя!» – Это высказывание писателя было для Донского чем-то вроде заклинания, которое он изрекал постоянно. Хорошие слова. Но произнесенные в тот момент, они были не к месту.

Тут Марка Семеновича пригласили в кабинет директора студии, и он удалился. А я последовал дальше по своим делам.

Фильм Феллини «Восемь с половиной» получил на Московском фестивале Большой приз. Не обошлось без скандала. Советские партийные руководители настойчиво требовали, чтобы Большой приз был поделен между двумя фильмами – фильмом Феллини и советским фильмом «Знакомьтесь, Балуев» (реж. В. Комиссаржевский). Председатель жюри Г. Чухрай, обсудив это со своими коллегами по жюри, заявил высокому начальству, что невозможно поделить эту премию между заурядной производственной драмой и выдающимся фильмом итальянского мастера. Чухрай – а он был человеком не из робких, воевал в десантных войсках – пригрозил, что если руководство будет настаивать, все члены жюри выйдут из его состава. И партийные руководители вынуждены были отступить.

Спустя некоторое время после вручения Большого приза фильму «Восемь с половиной» я вновь встретил Марка Семеновича в коридоре студии. Увидев меня, он только огорченно махнул рукой.

– Художник! – воскликнул он, словно обращаясь заочно к Феллини. – Ты мне не баб, Коздалевский, показывай, не оргии, а покажи, что тебя мучает как человека! Отчего душа болит! Расскажи об этом!..

Так и не принял М. Донской эту картину.

А по поводу фильма «Знакомьтесь, Балуев» в то время ходила едкая шутка. Вот она: «Какой ужас! – воскликнул американский режиссер Альфред Хичкок, посмотрев советский фильм „Знакомьтесь, Балуев“».