– С Новым годом, дорогой! – Она поцеловала его в щеку.

– С Новым…

– Не бойся, я ненадолго… Оказалась здесь поблизости и решила забежать без звонка – наудачу! – Она повесила короткую шубку на вешалку, сняла шапку и вдруг озабоченно спросила, повернув к нему розовое от мороза лицо: – Надеюсь, я не помешала? Ты один?

– Один.

Воскобойников не видел Леру больше двух недель и был рад, что она пришла. У Леры была замечательная, на его взгляд, черта: будучи существом тонко чувствующим, она всегда знала, когда следует завершить свидание и отпустить Воскобойникова домой. Словно читала что-то невидимое на его лице, сообщавшее ей, что лимит общения исчерпан и дальнейшее совместное времяпрепровождение будет только в тягость. Это удивляло и даже восхищало Воскобойникова.

– Проходи, – предложил он.

Лера прошла в гостиную и застыла, удивленная. За столом, где стояли свечи, бутылка шампанского и два бокала, сидела молодая женщина, весьма привлекательного вида, и с любопытством глядела в ее сторону. Взгляд голубоватых глаз женщины был серьезен. Пухлые губы чуть раздвинуты в ожидательной полуулыбке.

Увидев, что Лера запнулась, Воскобойников, шедший сзади, сразу понял, в чем причина. Он чертыхнулся про себя, сожалея, что пошел открывать дверь, не убрав предварительно «Анну» в чулан или хотя бы в спальню. Он не боялся ревности Леры. Его беспокоила мысль, что он не сумеет ничего толком ей объяснить.

Лера поздоровалась с «Анной».

«Анна» в ответ молча кивнула. Воскобойников пропустил этот кивок, думая над тем, как объяснить Лере присутствие в доме… резиновой женщины… или живой? И в том и в другом случае нескладно получалось: либо он извращенец, сожительствующий с резиновой игрушкой, либо втихаря от Леры, не предупредив ее, завел любовницу, а она просила, если в его жизни произойдут перемены, предупредить ее об этом.

– Извини, – напряглась Лера, – я не знала, что ты не один…

– Это Анна, – промямлил Воскобойников. – Она… Она… – Нужные слова не находились. И он начал оправдываться, словно неверный муж, застигнутый с любовницей: – Ты ничего не подумай… Эта девушка… Короче, между нами ничего нет…

– Я пойду, – заявила Лера.

– Нет, нет, подожди!.. Я всё объясню… – Он стал у нее на пути, надеясь все же как-то объяснить присутствие в доме «Анны».

И вдруг засуетился. Переставил зачем-то фужеры на столе, поменял местами тарелки. Подхватил бутылку шампанского и открыл ее – пробка с грохотом унеслась к потолку и, ударившись об него с силой, прыгнула в сторону елки и затерялась там, среди ветвей и игрушек.

– Давай выпьем… За Новый год…

Наполнил оба фужера. Один из них насильно всунул Лере в руку, второй взял себе.

– Ты забрал бокал у девушки… – заметила Лера, давая понять, что приличные люди не будут пить вдвоем в присутствии третьего.

– Что? Ах, да! Конечно… – Воскобойников бросился к серванту, достал еще один фужер, наполнил его, поставил перед «Анной». И устремив взгляд на Леру, потребовал: – Пей, чего же ты?.. – И сам первый выпил до дна.

Лера сделала пару глотков.

– Может, ты всё же присядешь? – сказал Воскобойников.

Лера присела у края стола. Она, конечно, ждала объяснений. Ей хотелось знать, кто же эта молодая особа. В ее положении увядающей вдовы, обремененной двумя детьми, не следовало спешить с выводами, а уж тем более совершать опрометчивые поступки. Найти замену Воскобойникову не так просто. К тому же она по-своему привязалась к нему. Тот был неглуп, покладист, не скупился на подарки ей и детям.

– Я выпью водки! – заявил Воскобойников.

– Выпей.

Он в той же суетливой манере достал из серванта бутылку водки и рюмку. Налил. Выпил.

– Понимаешь, это трудно объяснить…

– Ты свободный человек, – сказала Лера. – Я пойму… Кто она? Сестра? Племянница? Новое увлечение?

– Ни то, ни другое… – ответил Воскобойников. Его отношение к Лере было скорее братским, нежели иным, но терять ее ему не хотелось.

– Понятно, – кивнула Лера. – Смена курса! – объяснила она себе присутствие женщины в доме Воскобойникова. – Я пойду.

– Сиди!

– А почему твоя знакомая молчит? Или разговаривать со мной ниже ее достоинства? – язвительно поинтересовалась Лера. Конечно, ей, женщине за сорок, трудно конкурировать с молодой привлекательной девицей.

– Она не может говорить.

– Что значит «не может»? Она немая?

– Вроде того… Видишь ли, – решился он на признание, – мне ее подарили… Это подарок.

– В каком смысле?

– В обычном. Она не натуральная женщина… Она сделана из силикона…

– Из силикона?

Услышав это признание, Лера перевела удивленный взгляд на «Анну», желая проверить, так это или не так.

«Анна» в ответ лишь усмехнулась и невинно почесала пальчиком кончик носа, что явно противоречило заявлению Воскобойникова о ее силиконовом происхождении. Это рассердило Леру. Ей было ясно, что Воскобойников морочит ей голову.

– Не знала, что ты способен сочинять глупости! – Лера поднялась со своего места. – Лучше бы сказал правду… Извини, что помешала вам.

Она метнулась в прихожую. Быстро оделась. Застегиваясь, стремительно пробежалась пальцами по пуговицам шубки, как по кнопкам баяна, и выскочила за дверь – туда, где мерзко лаяла чья-то мелкая (судя по голосу) собачонка и слышался хриплый мужской смех. Громко простучали каблуки ее сапожек в направлении лифта. Воскобойников не стал ее удерживать. Как-нибудь утрясется, подумал он.

Вернулся в комнату. «Анна» смотрела на него невинными голубоватыми глазками: мол, я здесь ни при чем, разбирайтесь в своих отношениях сами. Он подхватил ее на руки, унес в спальню и закрыл там в платяном шкафу. В какой-то момент, когда он заталкивал ее внутрь, ему показалось, что она упирается ногами, сопротивляясь ему, не желая быть пленницей.

Он вернулся в гостиную. Стал напряженно думать, к кому бы обратиться за помощью, чтобы найти того, кто сделал этот обременительный подарок. На ум пришел школьный товарищ Антон Кабанов, Кабан, Кабаша, с которым Воскобойников не виделся несколько лет и который, по слухам, работал в следственном отделе на Петровке. Дело было за малым – достать номер мобильного телефона Кабанова. Уж он-то поможет найти концы, подумал Воскобойников, зная напористый характер бывшего приятеля.

Зазвонил городской телефон. Воскобойников поспешил снять трубку. После неприятностей, связанных с «Анной», хотелось иных впечатлений, тянуло на люди, хотелось посидеть где-нибудь в компании хороших знакомых, он даже не возражал, если там окажется та, которая станет с глупым видом строить ему глазки. В трубке он услышал веселый голос Брагинца.

– Как настроение?

– Нормально, – сухо отозвался Воскобойников.

– Как там наша девочка? – вкрадчиво поинтересовался Брагинец.

– Ты, поди, уже всей Москве разболтал?

– Обижаешь, старый! Я не по этой части… – И добавил беспечным тоном: – Ты дома? Заеду вас проведать.

– Кого это – вас?

– Ну, вас… – уклонился от прямого ответа Брагинец.

– Не вздумай приходить, не пущу! – заявил Воскобойников. – И Петренко своего держи от меня подальше…

– Между прочим, Анна моя крестница, и я имею право встречаться с ней, когда захочу.

– Пошел к черту!

– Ты так пылишь, – возбудился Брагинец, – будто это мы подарили тебе эту бабу!

– Вы хуже сделали… Теперь она, считай, живая.

– Это же здорово! Делай с этой бабой что хочешь, и ответственности никакой.

– Так не бывает, чтобы без ответственности… – сказал Воскобойников. – Ладно, мне некогда. – И отключил трубку.

Он вернулся к мыслям о Кабанове, стал думать, как связаться с ним. Перебрал в памяти одноклассников, тех, кто мог бы поддерживать с Кабановым отношения по сию пору и чьи телефоны у него были. Позвонил одному, второму, третьему – увы, как выяснилось, школьная дружба не имела продолжения, никто из них давно уже не видел Кабанова – Воскобойников только время потратил на лишние разговоры: как ты? что ты? а как этот? а как тот? Слава богу, шли праздники, и не у всех было время на досужий треп – все куда-то спешили. На всякий случай Воскобойников решил позвонить по старому домашнему телефону Кабанова, который не без труда отыскал в записной книжке десятилетней давности, валявшейся в письменном столе среди бумаг. Возможно, подумал он, тот, кто возьмет трубку, что-нибудь да знает о судьбе Антона. Каково же было его удивление, когда он услышал знакомый, с хрипотцой, кабановский голос. Антон жил всё в той же квартире, что и в школьные годы. По воспоминаниям Воскобойникова, квартира была большой – кажется, из четырех комнат, получил ее в свое время отец Антона, работавший заместителем чуть ли не министра. Кроме Антона и его родителей, там жила еще и сестра Кабанова, противная, самоуверенная девка, с брезгливой гримасой на лице, презиравшая всё и всех, вскоре после школы выскочившая замуж за какого-то мужика из МИДа; по утверждению Антона, на его сестре мог жениться только идиот. Как в дальнейшем семейство расселилось, Воскобойников не знал.

Кабанов заявил, что рад звонку Воскобойникова, хотя голос его не выражал особой радости. Возможно потому, что, как выяснилось позже, Кабанов был с перепоя и мучился от сильной головной боли. «Что у тебя?» – перешел он сразу к делу. Не о погоде же говорить со школьным другом, с которым они не виделись несколько лет. Воскобойников сказал, что ему необходима помощь в одном деликатном вопросе. И лучше поговорить об этом при встрече. «Башка трещит, – раздраженно выдохнул Кабанов. Голос хриплый, злой. – Вчера надрался, как упырь… – И когда Воскобойников, представив зримо его опухшее с красными глазами лицо, решил, что разговор откладывается до другого раза, тот сказал, шмыгнув носом: – Давай повидаемся…» И предложил встретиться через час в «Пекинской утке», что на Тверской возле «Мариотт Отеля». Антон жил поблизости, в десяти минутах ходьбы. Воскобойников не рассчитывал на столь быструю встречу и был рад, что Кабанов так оперативно отреагировал на его просьбу о помощи.

Придя на встречу, он нашел Кабанова во втором зале. Антон сидел за отдельным столиком у окна, в проеме которого белесо дымился город и горели в ранних сумерках пока еще неяркие огни. На столике среди закусок независимо высилась бутылка виски «Джим Бим».

– Привет! – воскликнул Кабанов, увидев приятеля, и, поднявшись во весь рост, притянул его к себе. – Молодец, что вспомнил обо мне.

Воскобойников отметил, что Антон возмужал, стал шире в плечах, во взгляде сквозила уверенность. Над левой бровью появился небольшой шрам. В ожидании приятеля Кабанов выпил, повеселел. Голова освободилась от тисков. Голос, хрипевший с утра как несмазанная машина, стал чище, обрел привычные для слуха баритональные модуляции. Между прочим, Кабанов, владея гитарой, неплохо пел. Голос у него был приятного тембра и обладал достаточной силой. Наверное, он мог бы стать певцом и даже петь в опере, прояви он к этому определенное стремление, – но не сложилось. И все же немало девичьих сердец повелось в его сторону, когда он брал в руки гитару и начинал петь. Иному требуется затратить немало времени и душевных сил, чтобы очаровать ту, к которой тянется душа, Кабанов же спел пару песен – и вот выбранная им в жертвы уже готова идти за ним хоть на край света.

– Садись! – предложил Кабанов и, не дожидаясь, когда Воскобойников усядется, налил ему виски. – Понимаешь, – стал объяснять он свое состояние, – вчера с начальством пил… А там мимо рта не пронесешь. Пьют как лошади! Еле голову нынче от подушки отодрал… Говорю жене: застрели меня! Нет, мучайся, отвечает, может, умнее станешь. А куда умнее? Я и так умный. – Кабанов явно оправился от своей временной болезни, раз обратился к шутке. Он поднял бокал. – За Новый год!

Воскобойников поднял свой. Выпил. Поискал глазами, чем бы закусить.

– Бери все, что на тебя смотрит, – сказал Кабанов, указывая на заставленный тарелками стол.

Взгляд Воскобойникова задержался на блюде, где лежали жареные пельмени, и он положил пару штук себе в тарелку. Жуя их, сообразил, что они с креветками. Одобрил их вкус и съел еще пару.

Приятели выпили еще по одной. Заговорили о прошлом, стали вспоминать последние школьные годы, одноклассников, выясняли друг у друга, кого куда определила судьба и кого заслуженно, а кого – нет. Вспомнили и о школьных романах, из тех, что надолго западают в душу. Поговори с людьми, и у каждого обнаружится такой роман или безответное увлечение, память о коих незримым пунктиром летит через время, сохраняя трепетное отношение к ним долгие годы.

Потом Кабанов рассказал, чего он добился на своей Петровке. А был он теперь начальник, в звании подполковника, и две звезды его, блестевшие по торжественным дням на каждом погоне парадного мундира, приятно согревали душу. И насчет звезд, было им сказано, – еще не вечер! Главное, ему нравилось то, чем он занимался. Хотя мокрушников развелось немерено и порою хочется пустить тому или иному пулю в лоб, вместо того чтобы копаться в его кровавых проделках, но нельзя – положение обязывает!.. И уж если мы заговорили обо мне, проговорил с искрящимся взором Кабанов, рассказывай, с чем пришел, что нужно; чем могу, помогу. Неспешностью суждений, отсутствием суеты в жестах он походил на уверенного в своих действиях пилота, способного посадить самолет в любых погодных условиях.

Идя на встречу, Воскобойников твердо знал, о чем станет говорить с Антоном, но после воспоминаний как-то все смешалось в голове, и он не сразу сообразил, с чего начать. Минуту-другую он мялся, размышляя над тем, что включить в рассказ, а что оставить за его рамками, и решил рассказать всё как есть.

– Перед Новым годом я получил подарок. Явился посыльный, вручил мне большую картонную коробку… Я расписался в квитанции, и посыльный ушел… Все произошло так быстро, что я даже не успел спросить, от кого эта коробка… Вот теперь хочу найти того, кто мне ее прислал.

Кабанов, решивший, что Воскобойникову нужна помощь в более серьезном деле, был разочарован.