– Слушайте, мужики, – возбудился он, – только не кидайтесь на меня сразу, – и добавил, понизив голос: – Надо ее окрестить!

– Кого? – не поняли Брагинец и Воскобойников.

– Анну! – Петренко победно посмотрел на собутыльников, словно сделал открытие, крайне необходимое человечеству.

– Ты в своем уме?! – набросился на него Воскобойников. – Как это крестить резиновую женщину?

– Очень просто. Пригласим священника, и он все сделает… Ты же православный? Православный! И женщина, живущая у тебя в доме, должна быть православной, – рассудил Петренко.

– Какая женщина, живущая в доме! – подскочил на стуле Воскобойников. – Это не женщина, это резиновая игрушка или что там еще!..

– Напрасно ты так, она, между прочим, нас внимательно слушает. И может быть, она только прикидывается резиновой. Верно, Аня?

И почему-то все трое посмотрели на «Анну», словно та могла что-то сказать в ответ.

– Ты пьян, – заявил Воскобойников.

– Постой, постой! – возбудился Брагинец, сообразив наконец, что к чему. – Ты предлагаешь ее окрестить? Верно?

– Ну, – кивнул Петренко. – Только нужны двое – он и она – которые станут крестными матерью и отцом. Ты, – он указал пальцем на Брагинца, – будешь крестным отцом… Остается найти женщину.

– Мне нравится, – хохотнул Брагинец, чесанув свитер у себя на животе. – Жаль, твоя соседка напротив ушла, я б не отказался от такой кумы, – сказал он Воскобойникову.

– Ребята, у вас белая горячка! – заявил тот. – Нельзя крестить неодушевленное существо!.. Вы священника не найдете проделать все это. А надумаете сами поливать ей водой голову, я вам не дам – может, хозяин еще найдется!

– Священника я беру на себя, – продолжал Петренко. – Есть у меня знакомый – отец Григорий… – Петренко сиял, точно режиссер на премьере спектакля. Задача было не простой, и это добавляло ему вдохновения. – А за вами – женщина, крестная мать… По рукам?

Воскобойников, усмехнувшись, кивнул, думая, что все это шутка и дальше разговоров дело не пойдет. Сейчас они выпьют еще по рюмке и забудут о крестинах навсегда. Но этого не случилось. Петренко достал из кармана мобильный телефон и стал кому-то названивать; некоторое время не мог дозвониться; отложил, выпили еще по рюмке (опять за здоровье «Анны»), и он вновь стал звонить. Наконец дозвонился, кому хотел, стал что-то темпераментно объяснять, размахивая рукой, потом продиктовал адрес, переспрашивая у Воскобойникова номер дома и квартиры.

– Приедет отец Григорий, я договорился, – сказал он, завершив переговоры. – Будет здесь примерно через час… – И посмотрел на часы. – Он и крестик привезет…

– Ты шутишь?

– Какие шутки! Только это денег будет стоить. Но я оплачу. Это мой тебе новогодний подарок. Ищите бабу на роль крестной матери.

– Ты точно допился, – вздохнул Воскобойников, видя, что дело приняло серьезный оборот. И вновь пожалел, что пустил приятелей в дом. – Как ты себе представляешь это крещение?

– Без проблем. Сажаем Аньку на стул, уносим в ванную, там раздеваем по пояс… Отцу Григорию скажем, что она парализованная на почве несчастной любви, ни ходить не может, ни говорить… Только надо ему предварительно налить, чтобы выпил как следует…

В общем, началась подготовка к спектаклю, иначе Воскобойников это назвать не мог. Долго искали женщину на роль крестной матери. Петренко позвонил по двум телефонам – мимо, обе дамы отказались. Брагинец обзвонил с десяток знакомых женщин, обещая каждой вечную любовь и дорогой подарок к Новому году, но ни одна из них не согласилась приехать на крестины, ссылаясь на сильную занятость, позвонил хотя бы дня за два – другой разговор! А так – извини, дорогой. Когда уже затейники отчаялись, Брагинец вспомнил еще об одной своей подруге, с которой не виделся два года и с которой весьма нехорошо расстался. Преодолевая себя, он позвонил ей. К счастью, у той оказалось два свободных часа до какой-то пьянки в ресторане, и она согласилась приехать. Цените дружбу, заявил Брагинец, покрывшийся за время беседы с бывшей пассией обильным потом, – не просто дался ему этот разговор. Вы затеяли это, вам и карты в руки, отмахнулся Воскобойников, уже смирившийся с происходящим.

Знакомая Брагинца появилась минут через тридцать. Это была худая костистая девица, некрасивая, глаза слегка навыкате, рот гузкой, на голове химия. Первым делом, когда ее впустили в квартиру и она увидела Брагинца, радостно шагнувшего ей навстречу, – залепила ему хлесткую пощечину. Это тебе за прошлое, милый, заявила она. И хотела уйти, но тут уж Петренко постарался – перекрыл выход, расшаркался перед нею, уговорил остаться. Когда девушка сняла потертую дубленку и оказалась в нарядном платье, то выяснилось, что она и не так уж некрасива, как показалось вначале, а даже ничего, а уж когда улыбнулась, показав ряд прямых красивых зубов, то совсем выправилась в глазах не знакомых до этого с нею мужчин, и стало понятно, почему Брагинец мог когда-то сойтись с нею. Гостью отвели на кухню. Сделали ей чай, пить водку она отказалась. Воскобойникову, как хозяину, пришлось занимать ее разговорами. К счастью, это длилось недолго. Пришел тот, кого ждали и к чьему приходу готовились, – отец Григорий. Снял шапку и длинное пальтецо, под которым оказалась ряса. Усы, борода – все как положено лицу духовного звания. Немолод. Крест на груди. В руках старый портфельчик. Вид простоват, но глаза с хитринкой. Нос в синих прожилках. Петренко, поблагодарив его за приезд, предложил предварительно закусить. Тот не возражал. Отца Григория провели на кухню. Познакомили со знакомой Брагинца, пившей чай. Налили стакан водки. Отец Григорий посетовал, что вроде многовато налили, но посетовал как-то не очень активно, и Петренко, наливавший водку, оставил все как было. Перекрестившись, отец Григорий махнул разом весь стакан – чистый цирк на проволоке! – и крякнул удовлетворенно. Закусил квашеной капустой, зачерпнув ее столовой ложкой с тарелки, съел кусок черного хлеба; ветчину и рыбные консервы, которые открыли специально для него, есть отказался – всё же пост. Пока духовное лицо закусывало, Петренко налил ему еще полстакана и себе треть, чтобы отцу Григорию не скучно было пить одному. При взгляде на вторую порцию водки на лице отца Григория отразились душевные муки: следует ли сейчас выпить или лучше после обряда? Но ловкий Петренко сумел его уговорить, и оба выпили. И снова в качестве закуски – ложка капусты и черный хлеб. Девушка, сидевшая на кухне, с интересом наблюдала за происходящим. Брагинец и Воскобойников стояли в дверях – размеры кухни не позволяли поместиться в ней свободно всем пятерым.

Завершив трапезу, отец Григорий извлек из кармана штанов круглые очки в простенькой оправе, нацепил их на подслеповатые глазки, потер ладони.

– Ну, где та, которая сегодня крестится? – спросил он и устремил вопросительный взгляд на знакомую Брагинца.

– Эта будет крестной матерью, – поспешил объяснить Петренко.

– А где же та?..

– Она в ванной ждет… Только, отец Григорий, как я уже предупреждал, она парализованная, не говорит, не движется…

– Все мы Божьи дети, – философски заметил отец Григорий, – и молчащие, и говорящие… Не всегда слово из уст – благо. Иным лучше помолчать, чем говорить.

Отца Григория отвели в ванную комнату. «Анна» уже находилась там. Ее заранее посадили на стул, сняв перед этим платье и обнажив довольно привлекательную грудь. Бедра и то, что между ними, накрыли большим банным полотенцем, чтобы не смущать исполнителя обряда. В ванной, как и в кухне, из-за небольших ее размеров не все могли поместиться. Двоим-то тесно, а уж шестерым, включая «Анну», и подавно – как сардинам в банке. В общем, оставили там отца Григория с «Анной» вдвоем. Порывшись в своем стареньком портфеле, отец Григорий достал необходимое, облачился в белое и приступил к обряду. Зажег три свечи. Будущие крестные отец и мать стояли в проеме двери, выходившей в коридор, Воскобойников, смотревший на всё это словно в дурном сне, и Петренко, уже изрядно хмельной, устроились за их спинами и через головы наблюдали за происходящим. Петренко норовил пристроить ладонь на бедро будущей крестной матери, но та всякий раз освобождалась от нее, но делала это деликатно, не желая грубостью портить торжественность момента, – ту, которую крестили, она видела лишь со спины и не подозревала, что дело нечисто. Ее согревало удовлетворенное чувство мести – два года спустя ей все же удалось дать пощечину бывшему любовнику, который обошелся с нею весьма неблагородно, оставив ее, беременную, на произвол судьбы. В защиту Брагинца следует сказать: когда он оставил девушку, то не знал, что она беременная, уж на аборт деньги бы дал, это точно, и на поездку в Турцию – для поправки здоровья. А вот ребенка заводить на стороне – нет. По крайней мере, тогда. Но дело прошлое… Сейчас Брагинец был тих и строг, соответственно торжественности момента, и с любопытством наблюдал за действиями отца Григория, читавшего молитву. Все происходящее он воспринимал всерьез и если раньше похохатывал, предвкушая забаву, то теперь, когда обряд стал реальностью, это не вызывало у него даже тени улыбки. А почему бы нет? Что здесь плохого? Ведь освящают церковники памятники, корабли и прочее. Кто знает – может, в этой резиновой бабе, когда ее окрестят, проснется душа? На свою бывшую подругу он не обижался, понимая, что виноват (исчез тогда с концами!), хотя щека его долго пылала после ее удара; заслужил. Глядя на нее с высоты своего роста (девушка была ниже на голову), на ее в химических завитках волосы, на чуть зарумянившуюся щеку, на раздвинувшиеся расслабленно губы, Брагинец подумал: а ведь любовницей она была хорошей и любила его всерьез (уж по крайней мере, больше, чем его жена Алла, у той лишь бабки на уме), и что-то вновь шевельнулось в его душе, как когда-то, когда он увидел ее впервые.

Отец Григорий, судя по тому, как он качнулся пару раз, обнаружив нетвердость в ногах, пребывал в пьяном состоянии и воспринимал происходящее и женщину, сидевшую перед ним, весьма реально. Подслеповатые глаза его, хоть и снабженные очками, не позволяли увидеть то, что видит острый и трезвый глаз. Но он был тверд в словах и ни разу не запнулся, читая молитвы, что подтверждало его профессиональную крепость, а заодно и истину: талант не пропьешь! И вообще, он вызывал у Воскобойникова симпатию, этот простоватый мужик в рясе, живущий, судя по его виду, скромно и без затей, отдавший себя служению Богу; и не его вина, что его обманули, призвав в дом совершить обряд крещения, он чист, к нему претензий нет. А вот о себе Воскобойников думал весьма строго, осуждая себя за мягкотелость, за то, что позволил втянуть себя в дело по сути нехорошее, хотя и не преступное. Все равно было как-то не по себе, и спину дергало, словно жучок ползал между лопаток. Интересно, что сказала бы по этому поводу покойная мать, узнай она о крестинах? Ничего бы не сказала, отвернулась и ушла б, и думай после этого что хочешь. Будто прочитав его мысли, Петренко, заскучавший было, улыбнулся, легонько хлопнул его по спине: брось, все нормально, старик, говорил его взгляд, классная шутка эти крестины! мы же никому не сделали плохого. Действительно, плохого – никому, подумал Воскобойников. Наверное, пройдет время, и он где-нибудь в веселой компании будет с легким сердцем рассказывать об этой шутке, похваляясь, быть может, что являлся ее участником.

Отец Григорий освятил воду в тазу. Окунул кисточку в елей и помазал воду крестообразно. Потом помазал елеем лоб, грудь, уши, руки, ноги «Анны». Зачерпнул воду из таза, полил на голову «Анны» – раз, второй, третий… «Крещается раба Божия Анна… во имя Отца (аминь!), и Сына (аминь!), и Святаго Духа (аминь!)…» Надел на «Анну» крест и белую рубашку, которую до того отыскал у Воскобойникова в шкафу Брагинец.

Завершив обряд и получив деньги за свой труд, отец Григорий ушел, отказавшись от очередной порции водки. Мне достаточно, сказал он уже в прихожей, запахивая свое пальтецо, и вышел, щурясь, за дверь.

Бывшая любовница Брагинца, вернувшаяся на кухню, отказалась от очередной чашки чая (мне на банкет через полчаса, какой чай!). Посочувствовав своей «крестнице», что та в силу обстоятельств оказалась парализованной и не может ходить, она взяла свою сумочку и, попрощавшись, направилась к выходу. Брагинец не рискнул сопровождать ее до дверей, опасаясь новой оплеухи. За гостьей последовал Воскобойников. В коридоре взгляд гостьи задержался на открытых дверях ванной комнаты, где ярко горел свет и сиял в его лучах голубоватый кафель на стенах. Каково же было ее удивление, когда парализованная «крестница» неожиданно поднялась со стула и ушла на собственных ногах по коридору в дальнюю комнату. Бывшая любовница Брагинца чуть не выронила дубленку из рук.

– Вы видели?! – повернулась она к Воскобойникову.

– Что? – Тот смотрел только на нее и хотел, чтобы гостья поскорее покинула квартиру.

– Ваша родственница встала на ноги и ушла в комнату…

– Как встала? Это невозможно!

Воскобойников шагнул к ванной, заглянул в открытую дверь. Стул, на котором сидела «Анна», был пуст.

– Действительно… Ничего себе!

Бывшая любовница Брагинца решила, что ее разыграли и опять в этом виноват Брагинец, подлец! Девушка покрылась красными пятнами.

– Передайте этому уроду, – заявила она гневно, – когда в следующий раз он надумает позабавиться, то пусть обходится без меня!

И вылетела из квартиры, громко хлопнув дверью, отчего портрет молодого Льва Толстого в военном мундире, бравого офицера, участника севастопольской кампании, повешенный когда-то над входом бывшей женой Таней Шультайс, перекосило на сторону. К счастью, граф удержался на своем месте.

– Ребята! – вскричал Воскобойников, вызывая приятелей. Те тут же явились на зов, опасаясь, что ввиду отсутствия Брагинца его подруга могла заехать по физиономии хозяину квартиры, если бы обнаружила, что крестили неживое существо.

– Что случилось?

– Анна… встала со стула и ушла…

– В каком смысле? Куда ушла?