Не снимая пленку, он швырнул резиновую женщину на диван, и та так удачно улеглась на нем, словно это было ее привычное место для отдыха. И даже как-то весело, точно живая, посмотрела на Воскобойникова сквозь прозрачную пленочную ткань.

В дороге, сидя за рулем, маневрируя в потоке машин, поругивая про себя наглых водителей, резво перескакивавших из ряда в ряд, он отвлекся от мыслей о подарке и неизвестном дарителе. Но подъехав к месту работы и припарковавшись на свободном месте, вновь стал думать, кто бы это мог быть.

Будучи экономистом по образованию, Воскобойников работал в фирме, проектировавшей разного рода вещи для нужд легкой промышленности. Придя в офис и усевшись за свой стол, он вспомнил недавний разговор с Брагинцом, когда тот в очередной раз посетовал на отсутствие женщины в его жизни. Воскобойников побарабанил пальцами по столу. Сдвинул на сторону бумаги. Брагинец вполне мог быть тем человеком, кто прислал ему резиновую девку в подарок. Тот любил всякого рода сомнительные шутки. И когда они срабатывали, громко смеялся, довольный собой, и родинка на лице его под нижней губой, похожая на притаившуюся муху, подрагивала, словно муха эта собиралась взлететь. Несомненно, это его проделка, уверил себя Воскобойников.

Придвинув к себе бумаги, он попробовал писать отчет, который от него требовало начальство, но дело не шло – всё хотелось понять, кто же этот шутник, приславший ему женщину из резины. Промучившись еще некоторое время с отчетом, он позвонил Брагинцу. Пока в трубке гуляли гудки, Воскобойников обдумывал план атаки. Самое лучшее – сразу обрушиться на Брагинца с упреками, не дать ему дух перевести, тогда он не сможет отвертеться.

– Алло! – услышал он в трубке благодушный полу-бас приятеля.

– Тебе сколько лет, свистун! – набросился на него Воскобойников.

– В каком смысле?.. – растерялся Брагинец.

– В тот самом! Спасибо за подарок! Лучше бы купил что-нибудь в детский дом для больных сирот!

– Ты о чем?

– Я о подарке, который получил от тебя сегодня утром!

В разговоре наступила пауза, во время которой Брагинец пытался сообразить, посылал он что-либо в подарок приятелю или нет. И пришел к выводу, что ничего не посылал. Судя по тому, как Брагинец озадаченно молчал, осмысливая предпринятую на него атаку, Воскобойников понял, что ошибся. То, что представлялось ему выстрелом в десятку, оказалось пальбой в «молоко», вообще мимо мишени. Если бы это было делом рук Брагинца, тот непременно зашелся бы от хохота и после нескольких минут громогласного веселья произнес тираду о своем остроумии и умении пошутить.

– О чем речь? – обиженно спросил Брагинец.

– Какая-то сволочь, – Воскобойников понизил голос, чтобы его не могли слышать сослуживцы, – прислала мне сегодня резиновую бабу…

– Как это – «прислала»?

– Пришел посыльный, принес коробку. Я ее вскрыл, а там – будьте любезны! Причем, судя по виду, вещь дорогая, не какая-нибудь дешевка из обычного секс-шопа… – Воскобойников опять понизил голос. – В платье! Кожа, волосы как настоящие! Такая тысяч восемь-девять зеленых стоит, не меньше, – я читал в Интернете… К ней приложена записка, но там не указано, кто послал эту девку.

– Это не я, поверь! – возбудился Брагинец. – Ты же знаешь – я скупой! Стал бы я на эту глупость столько зелени тратить. Триста долларов, еще куда ни шло… И потом, я о тебе лучшего мнения, чтобы такие скабрезности дарить…

– Я уже понял, что ты здесь ни при чем, – потеплел голосом Воскобойников.

Брагинец оживился.

– И что ты с нею сделал, с этой бабой?

– Ничего. Положил на диван и ушел на работу.

– Ну ты хотя бы посмотрел, что у нее под платьем?

– Лечись, дурак! – оскорбился Воскобойников и отключил мобильник.

В офисе была суета. Народ готовился к праздничному выпивону, назначенному в обеденное время. И хотя до обеда оставалось больше часа, настроение уже было нерабочее. Мужчины вели праздные разговоры, одни о футболе, другие о своих любовных похождениях, изредка отвлекаясь на телефонные звонки, по большей части ненужные. Женщины, ходившие после одиннадцати бесцельно по коридорам и томимые бездельем, уже начали что-то резать и раскладывать по тарелкам. Две из них отправились по комнатам собирать стаканы и рюмки, которые сотрудники фирмы всякий раз, когда случалось застолье, уносили в свои углы, чтобы выпить с кем-то наедине. Собранную посуду с легким звоном, добавлявшим радости к праздничному настроению, ополаскивали в туалете над раковиной и уносили на приготовленный для посиделок стол. Только Мызников, взъерошенный, с бледным лицом, отстраненно бродил по коридорам, заглядывая без всякой цели в комнаты – заглянет и уйдет. И что он хотел, не ясно. Мызников был пьян. Он пил уже третий день и третий день болтался без дела. Говорили, что у него умерла бывшая жена, с которой он в свое время скандально расстался, но вот теперь почему-то рассиропился, словно утратил точку опоры; видимо, что-то имелось в его душе светлое и памятное, обращенное лицом к образу бывшей супруги. Мызникова любили за спокойный нрав, за умение находить в деле нестандартные решения и на его сегодняшнее пьянство закрывали глаза. Даже Главный. К тому же в преддверии Нового года грех не выпить! – с этим соглашались все.

Мызников заглянул и в комнату, где сидел Воскобойников, тот в эту минуту говорил по телефону. Через какое-то время он вновь просунул голову в дверь. Увидев, что Воскобойников сидит, погруженный в свои мысли, молча вошел и присел на стул у окна. Воскобойников не сразу его заметил. А когда заметил, некоторое время пытался понять, как тот здесь оказался.

– Тебе чего?

– Ничего… – ответил Мызников. – Выпить нальешь?

– Ты и так уже хорошо взял на грудь… Подожди всех.

– Скучно ждать всех, – признался Мызников. И сказал как-то неуверенно после долгой паузы, во время которой Воскобойников вновь думал о своем: – Ты тут говорил по телефону… Тебе… резиновую бабу подарили?..

– Меньше надо слушать чужие разговоры! – рассердился Воскобойников, хотя знал, что Мызников не из породы болтунов.

– Нальешь выпить – скажу, кто это сделал…

Воскобойников с подозрением взглянул на него. Встал. Вынул из шкафа бутылку с остатками коньяка. Поискал, во что налить. Местные дамы получасом ранее унесли все стаканы. На окне он обнаружил чистую поллитровую стеклянную банку из-под овощных консервов, удивился, как это бабский глаз проехал мимо, – в банку и цветы можно поставить, и запивку налить типа томатного сока.

Воскобойников водрузил банку на стол, выдув из нее предварительно пылинки, и вылил резким движением в нее коньяк. Смог бы я, подумал он, подобно Мызникову, так переживать по поводу смерти Шультайс? Черт его знает. Если «черт его знает» – видимо, чувства какие-то остались. Но скорее все же «нет», чем «да».

Мызников как-то мучительно посмотрел на банку, то ли так выражал радость, что сейчас сможет выпить, то ли накатанно страдал, думая о покойной жене. Взял банку в руки и быстро вылил коньяк себе в горло, словно боялся, что Воскобойников может передумать и, не дай бог, выплеснет коньяк в горшок с цветами, стоящий на том же самом окне, где была обнаружена банка.

– Ну, говори: кто? – спросил Воскобойников, когда с коньяком было покончено.

– Я пошутил, – признался Мызников и виновато улыбнулся.

Воскобойников тяжело вздохнул и молча вернулся на свое место за столом. Что с пьяного возьмешь?

– Алексей, не обижайся, – сказал Мызников и двинулся к двери, показывая Воскобойникову безвольно качнувшуюся спину.

Застолье было шумным, сумбурным, как бывает обычно накануне затяжных праздников, а народу, как известно, полагалось гулять десятку, да плюс Новый год по старому стилю, вот и набегало тринадцать, а то и пятнадцать дён вместе с выходными. Перед двухнедельной разлукой, полные радужных планов на веселую праздничную жизнь, все объяснялись друг другу в любви, и даже недруги мирно поглядывали сегодня один на другого, без желания злословить и портить противнику вечер. Те, кто быстро захмелел и кого несло ввысь на алкогольных крыльях, лезли к другим с пьяными поцелуями, проливая из стаканов в неловких руках вино и водку своим визави на колени, особенно в этом преуспели представители сильного пола, норовившие, пользуясь случаем, облапить женщин, и некоторые из тех, к кому они липли, позволяли им кое-какие шалости, отзываясь на них громким игривым смехом. Но и женщины сегодня, в отличие от будней, поглядывали по-особенному на тех, к кому испытывали симпатию, кто казался родственной душой; и пусть дома мужья, налаженный быт, дети, но в праздник можно позволить себе мелкий грешок типа флирта, завершающегося поцелуем, не имеющим продолжения. А если он, поцелуй этот, имеет продолжение, то это уже другая история. И тут уж вихрь новогодних дней может наделать немало бед. Уж пусть гуляющие будут благоразумны.

Воскобойников пил наряду со всеми, громок был в разговорах, не отличался в этом от прочих. Не лез, подобно некоторым, с поцелуями к другим, но и не противился, если кто-то из женщин вдруг целовал его с пьяной радостью в щеку, выражая подобным образом свои новогодние чувства. Шумное застольное действо, полное непредсказуемых поворотов, веселых сцен, милых глупостей, несло Воскобойникова на своих волнах, и он на время забыл о подаренной женщине и ее дарителе. Мызников к середине посиделок тоже как-то повеселел, утратил присущую ему бледность, трагический прищур, посветлел лицом, даже попробовал что-то забавное спеть (хватило его, правда, лишь на один куплет), а потом как-то неожиданно исчез. Вспомнили о нем, лишь когда стали расходиться. Прошлись по комнатам – может, где завалился и спит? – не нашли. Шевелёва Юля, полная веселья и молодого задора – дай волю, танцевала б до утра, – заглянула в туалет, увидела раскрытое настежь окно, а на раме зацепившийся за нее красный шарф Мызникова, весьма приметный шарф. Юля, страшась глянуть вниз, под окна, с криком: «Мызников выбросился в окно!» вылетела к сослуживцам, толпившимся со смехом в коридоре. Мужики, хоть и были хорошо навеселе, как-то разом смели ее в сторону, метнулись дружно к окну. Снежный сугроб под окнами был пуст и нетронут, только две шалые вороны клевали поверху пустой пакет из-под молока. Успокоив Юлю и себя (Мызников не станет прыгать в окно, что он, дурак?), мужчины вернулись в коридор и стали смеяться над промашкой девушки.

У кого-то возникло предложение продолжить праздник в ресторане по соседству: там отличные шашлыки, есть музыка, и вообще там клёво! Те, кто не спешил домой и мог еще покуролесить, встретили эту идею с энтузиазмом: действительно, не хочется расставаться! Предложили и Воскобойникову принять в этом участие. Маша Черкашина, держа под руку любителя подобных экспромтов проектировщика Петухова, сияя пьяными глазками, что-то шепнула Воскобойникову про какую-то свою подругу, которая могла бы, изъяви он желание, подъехать к ресторану. Того затея с продолжением вечера в ресторане не увлекала, и он отказался, сославшись на то, что ему необходимо быть дома, потому что обещала заехать сестра.

Понимая, что после выпитого он не может сесть за руль, Воскобойников решил оставить машину возле работы и вернуться за нею на следующее утро. Он остановил такси, плюхнулся на сиденье сзади и, назвав адрес, как-то сразу задремал. Пару раз он с усилием открывал глаза, смотрел на бегущие за окном улицы, празднично сиявшие цветными огнями, силясь понять, туда его везут или не туда, и снова проваливался в сон, полный зыбких неясных видений; одно из них, прояснившись, было весьма мучительным: перед ним возникла Маша Черкашина, перепуганная, ой, ай! с мокрым лицом и мокрыми волосами, мечущаяся в каюте тонущего парохода, быстро заполнявшейся водой. Когда Маша, безуспешно пытаясь выбраться из своей невольной тюрьмы, стала захлебываться, не в силах дольше держать голову в узком пространстве над водой, что-то пробудило Воскобойникова, страдающего от этой картины. Это оказался таксист, сообщивший, что они прибыли по адресу. Воскобойников расплатился и покинул машину.

Сон, надо сказать, при всем его ужасе, освежил нашего героя, и выходя из лифта, он почувствовал себя почти трезвым.

Войдя в квартиру и бросив дубленку на вешалку, он как-то бесцельно прошелся туда-сюда, думая, чем же сейчас заняться, и, вернувшись из спальни в гостиную, ощутил что-то неудобное, непривычное, что сильно напрягло его. Ему показалось, что он в гостиной не один. Окинув взглядом комнату, он вдруг обнаружил, что кто-то сидит в кресле у окна; обеденный стол перекрывал фигуру наполовину, и видны были только голова, плечи и грудь. Не успев испугаться, Воскобойников осознал с немалым удивлением, что в кресле сидит резиновая женщина, подаренная ему утром. Она сидела ровно, с прямой спиной, точно особа благородных кровей, и казалось, наблюдала за ним. Это невозможно! – оторопел Воскобойников. Уходя из дому, он оставил ее лежащей на диване. И вот теперь она сидит перед ним, как живая, освобожденная от пленки, в которую была первоначально завернута. Сама же пленка валялась на диване, точно сброшенная змеею кожа.

– Позвольте, что происходит? – возбудился Воскобойников, желая узнать, каким образом резиновая дама оказалась в кресле, но вовремя остановил себя, сообразив, что вопрос его носит риторический характер, раз обращен к неживому существу.

А женщина тем временем смотрела на него, и взгляд ее был внимателен и серьезен, и казалось, еще чуть-чуть – и она заговорит.

Воскобойников хотя и был нетрезв, но сразу отмел мысль, что это он сам в утренней суете освободил женщину от пленки и просто запамятовал это. Обладая хорошей памятью, он прекрасно помнил все до мелочей, что происходило утром.

Он опять прошелся по квартире, на этот раз уже не бесцельно, как ранее, а внимательно, точно охотник, выслеживающий зверя, заглядывая во все углы, ища следы пребывания в квартире чужого человека, который освободил резиновую пленницу от полиэтиленовых пут и усадил ее с неясной целью в кресло. Тот мог случайно сдвинуть с места какой-либо громоздкий предмет, обронить бумажку или пепел от сигареты, если курил. Воскобойников даже повел ноздрями, пытаясь определить наличие в воздухе запаха табака. Ничего подозрительного он не обнаружил. Всё было точно так, как перед его уходом утром.