Воскобойников пожелал жене удачи и ушел в ванную комнату – принять душ. Поток воды, обрушившийся ему на голову, притупил горечь обиды: как-никак он был лицом пострадавшим, его бросили, а не он оставил жену. Впрочем, подумал он, не принципиально, кто кого бросил.

Таня уложила вещи в три неподъемных чемодана, размером, как подумалось Воскобойникову, с каменные блоки, лежащие в основании египетских пирамид (их унесли двое звероподобных, отрыгивающих перегар, грузчиков), и была такова. Только прошелестел вслед ветерок: Шультайссс…

Одним словом, супружеский союз Воскобойникова и Татьяны распался, словно пряник, разломанный на две части. Чего уж теперь после случившегося понапрасну ворон гонять! Жизнь продолжается.

Отныне Воскобойников не спешил к новому алтарю. И всячески гнал от себя мысль о новой избраннице, когда видел где-либо в компании миловидное существо женского пола, взиравшее на него с туманностью во взоре. (Знаем, знаем мы эти «туманности Андромеды»! – говорил он себе в подобные минуты.) Люди, мало его знавшие, стали поговаривать о том, что он, видимо, сменил свои пристрастия и обратил взоры на мужской пол. Но это не было правдой. И близкие, из числа друзей, могли подтвердить, что это сплетни: им было известно, что Воскобойников иногда проводит ночи у одной немолодой вдовы. Не будет же человек для отвода глаз ездить ночевать к вдовам. Правда, подобные визиты, по заявлению тех же друзей, случались довольно редко – видимо, когда мужику совсем было невмоготу.

«Ты собираешься жениться или как?..» – донимал его время от времени близкий приятель Брагинец, уверенный в себе крупный человек, с глазами навыкате, с родинкой по краю нижней губы, похожей на притаившуюся муху, твердо знавший, что почем и почему. «Отстань…» – отмахивался Воскобойников и туманно глядел в окно. «Надо, надо! Порядок того требует…» – Брагинец солидно откашливался, словно готовился к выступлению на областном собрании фермеров, занимающихся разведением рогатого скота, и поглаживал широкий, как у борца, загривок. «Какой порядок? Чей?» – отзывался без энтузиазма Воскобойников. «Ты сосиской-то не прикидывайся. Общественный порядок!.. Общество предполагает, что мужик живет с бабой! Так наши предки жили. Или ты – поперек традиций?.. Смотри, и вправду будут думать, что ты с голубыми породнился!» – «Не будут… А если будут, черт с ними!» – «Таньку, дурак, упустил, роскошную бабу!» – сокрушался Брагинец, перекатывая свое большое тело в широком кресле. «Да, упустил…» – соглашался Воскобойников, и что-то вроде светлой дымки накатывало на его лицо. «Ну вот!» – подскакивал Брагинец и радостно, по-раблезиански, почесывал свой округлый живот, водивший дружбу не с одной кружкой пива. «Понимаешь… – погружался в недавнее прошлое Воскобойников, и светлая дымка сползала с его лица, – ей хотелось, чтобы я ходил за ней, словно школьник за учителем на уроках физкультуры. Руки вверх, руки вниз… А это бывает утомительно, поверь! Иногда хочется дух перевести, умное что-либо почитать, лежа на диване… А тебя трясут, точно неработающий будильник! – приоткрывал завесу над тайнами семейной жизни Воскобойников. – Мало того: с тебя могут сорвать джинсы (опять эти злополучные джинсы!), заверяя, что те нуждаются в стирке, и они тут же исчезают в глотке стиральной машины! А ты лежишь с голыми мослами на сквозняке, словно брошенный в степи труп. И тут уж, поверь, не до чтения!..» – «Подумаешь, джинсы! Это не повод напрягаться. Я на подобные вещи не обращаю внимания, – убеждает Брагинец приятеля. Говоря это, он по обычной своей привычке запускает палец в рот за щеку и долго что-то там щупает; ищет, что ли? – Уверен, – продолжает он, – всё бы со временем пришло в норму. Баба-то, признай, – клевая!» – «Клевая, – опять соглашается Воскобойников, – да, видно, я рыбак никудышный… – И раздраженный тем, что Брагинец всё еще копается пальцем в защечном мешке, язвительно интересуется: – Чего ты там вечно ищешь? Твой рот не морская раковина, и жемчужину ты там не найдешь, уверяю тебя. Бросай это плебейское занятие!» – «Грубо! Не надо с больной головы – на здоровую», – хмурится Брагинец, словно попал под плевок прохожего, и думает: какого черта мне всё это нужно?! Да пусть хоть выпрыгнет в окно! Мозги есть, а ума никакого… Чем же Танька ему поперек стала? Чем от семейной жизни отвадила? Не утюгом же раскаленным по телу прошлась… Мысль об утюге и отутюженном, как брюки, Воскобойникове вернула ему веселое настроение, он засмеялся, показывая крепкие белые зубы, свидетельствующие о физическом здоровье, рассчитанном на долгие годы. (Смейся, радуйся, полный сил крепкий человек, а уж там как Господь распорядится; придет и твое время, прихватят тебя за волосы и – в мешок!)

А за окном сыпал снег, неожиданно поваливший крупными хлопьями, покрывая голую до того землю, будоража своей острой белизной прохожих, особенно детей, стосковавшихся по снежкам, санкам, ледовым горкам, – а то последняя декада декабря, а снега нет и нет, где это видано? И вот наконец он явился, ослепительно белый, чистый, липкий на ощупь и сладкий, точно сахар, – кажется, брось комочек в чашку с чаем – и подслащивать нет нужды!

Приближались новогодние праздники, а с ними суета, бег по магазинам, поиски елок, подарков, закупка различной еды и спиртного, а затем двухнедельное гулянье, пьянство, скандалы, треск петард за окнами, гонка машин скорой помощи по опустевшим улицам, пьяные кулачные драки (нередко в ход шло и серьезное оружие, после чего снег под ногами противников окрашивался пятнами крови, и для кого-то этот праздничный день становился последним в короткой непутевой жизни); в новогодние ночи складываются любовные союзы, кратковременные и продолжительные, молодые спешно совокупляются где-то по углам чужих квартир, в неудобных позах, дыша друг другу в лицо винным перегаром, часто не успевая произнести столь необходимые в таких случаях нежные слова, и, сделав дело, выползают из щелей к праздничным столам, снова одурманивать себя водкой, вином и скверными разговорами. Отдельный случай – малолетние дети. Те, отгуляв в вечерние часы у елок, получив подарки, крепко спят в своих кроватках, прижимая к груди подаренных кукол, ничего не ведая о своем будущем, не зная своих взрослых стремлений и путей, и верится, что кому-то из них удастся избежать ошибок и заблуждений своих родителей.

До женитьбы на Тане, да и женившись, Воскобойников всякий раз приходил в возбужденное состояние, когда до новогодних праздников оставались считаные дни, и с нетерпением ждал приближения праздничного часа, то есть двенадцати часов, звона курантов по телевизору и вторящего ему перезвона бокалов, в которых, словно горячий источник, пузырится шампанское, ждал шумной суеты в домах, громкой музыки, несущейся отовсюду. Праздник привлекал возможностью подурачиться в компании друзей, посостязаться в остроумии, попеть со всеми под гитару и в конце концов уединиться с той, которая тебе приглянулась и которой ты тоже пришелся по душе. Так и с Татьяной вышло. В одну из новогодних ночей, сойдясь в пару, взявшись за руки, они стали искать место, где можно было бы уединиться и поболтать о чем-то сокровенном, о чем – они еще и сами не знали, и, обойдя всю квартиру, где гуляли в эту ночь, и не найдя свободного угла, оказались на лестничной площадке. Беседа на сквозняке была недолгой и завершилась продолжительным поцелуем. Когда собравшиеся в квартире вновь решили вернуться к столу, Воскобойникова и Татьяну пришлось буквально оттаскивать друг от друга, словно двух обитающих на свободе животных, самца и самку, по несчастью оказавшихся в силках и страшащихся, что их разлучат. В общем, после той новогодней ночи обоих закрутило, завертело, завьюжило…

После развода Воскобойников несколько поостыл к новогодним забавам. Торчать сычом среди семейных пар или в компании неженатой молодежи, только и ждущей момента, чтобы уединиться с кем-либо, не было желания.

Приближался очередной Новый год. Город по обыкновению бурлил. Люди бегали по магазинам, звонили друг другу, договаривались: где, у кого, когда?

Воскобойников, пребывавший в состоянии хандры, отклонил ряд приглашений (одно из них крайне лестное, там в компании ожидалась заезжая джазовая знаменитость из Англии) и решил встретить новогодний праздник в семье старшей сестры.

Двадцать девятого декабря утром в дверь его квартиры неожиданно позвонили. Воскобойников, собиравшийся на работу, уже выбритый, пахнущий одеколоном, в пиджаке и галстуке, воодушевленный пением Азнавура, звучащим в радиоприемнике, открыл дверь и увидел перед собою молодого человека лет двадцати, без шапки, рыжего, одетого в синюю спецовку поверх теплой куртки, не по возрасту очень делового. Парень в одной руке держал квитанцию, другой придерживал стоящую на полу полутораметровую (или даже больше) вертикальную картонную коробку кирпичного цвета, весьма похожую на те, в которых продают искусственные елки.

– Мне нужен Воскобойников… – сказал он строго и, заглянув в квитанцию, добавил: – А.П.

– Я – Воскобойников… А.П., – подтвердил Воскобойников свою личность.

– Вам посылка, – сообщил рыжий молодой человек и, не вдаваясь в объяснения, уже устремленный в дальнейшие свои дела, попросил расписаться о получении в той самой квитанции.

Воскобойников послушно расписался на бумажке, приложив ее предварительно к дверному косяку и воспользовавшись авторучкой посыльного. Принял коробку – точнее, рыжий парень поставил ее перед ним на попа. Несколько мгновений Воскобойников созерцал выросшую перед ним картонную колонну, решительно не зная, что ему с нею делать.

– Это что, елка? – сообразил он наконец спросить у рыжего, уже устремившегося в открытую дверь лифта.

– Я в чужие посылки не заглядываю, – ответил тот строго. И уже более милостиво добавил: – Похоже, елка…

И его скрыла закрывшаяся дверца лифта.

Воскобойников, всё еще оставаясь на пороге, пожалел, что не спросил у рыжего, от кого посылка. Это было гораздо важнее, чем содержимое коробки. Но поди догони его теперь, он наверняка уже покинул подъезд и умчался в своем фургоне по другому адресу.

Не отдавая себе отчета, зачем он так делает, Воскобойников поднял коробку вертикально над полом и так же вертикально, словно дорогой музейный экспонат, внес ее в квартиру. Поставил в центре комнаты. Коробка была увесистой, и внутри вполне могла поместиться елка, но уж чересчур она была тяжелой. Зачем мне елка, подумал Воскобойников. Двумя днями ранее он принес с базара елку и нарядил ее. Она красовалась в углу комнаты – высокая, пушистая, крепко пахнущая хвоей, с избытком наряженная, точно дама, страдающая недостатком вкуса.

Воскобойников бросил взгляд на циферблат часов. Время подпирало, пора было уходить на работу. Азнавура в радиоприемнике давно сменила Анжелика Варум с песней о художнике, который рисует дождь. Он выключил приемник. Двинулся к выходу, но… Любопытство оказалось сильнее (в конце концов, пять минут ничего не решают), и Воскобойников решил вскрыть коробку. Если внутри елка, он подарит ее Маше Черкашиной. Маша, сотрудница компании, сидевшая с ним в одной комнате, посетовала вчера на то, что не может из-за отсутствия времени доехать до базара и купить себе елку. Не будем торопиться, сдержал он свой порыв в следующую минуту. Если подарить Маше елку, она сделает неверные выводы и решит, что он намерен приударить за ней.

Воскобойников уложил коробку на обеденный стол, взял в руки нож с острым лезвием и с ловкостью, присущей хирургу, разрезал пленку-скотч, которой коробка была заклеена. Вскрыв коробку, он обнаружил внутри что-то малопонятное, пестрое по цвету, упакованное в прозрачную полиэтиленовую пленку. На елку это не было похоже. Воскобойников потянул за край пленки и вытащил содержимое наружу. И замер, удивленный. В пленке находилась большая, в человеческий рост, кукла, так поначалу подумалось ему, но приглядевшись внимательнее, он понял, что это совсем не кукла, а резиновая женщина, из тех, какими обычно торгуют в секс-шопах. Только женщина эта, в отличие от тех, что лежали на полках в магазинах интимных товаров, была сделана из дорогих материалов, кожа у нее походила на человеческую, на голове была прическа из настоящих человеческих волос, лицо было как живое и довольно милое, совсем не похожее на тупые физиономии с похабно открытыми ртами, какие были у резиновых надувных созданий, с которыми она находилась в родстве. Кроме того, на ней было веселенькой расцветки платье и балетки золотистого цвета на ногах. Стоила эта дама, вероятно, не одну тысячу зеленых (информация о ценах на такие дорогостоящие изделия ему как-то попалась в Интернате). Что за фигня, подумал Воскобойников и неприлично выругался. Какому болвану пришло в голову посылать ему эту бабу? С другой стороны – вещь-то дорогая. Послал тот, кому не жалко денег. Но все равно цель одна: посмеяться над ним. Он нервно пошарил в коробке рукой, желая найти какое-либо послание, способное прояснить, кто же даритель. Пальцы его наткнулись на что-то мягкое, лежавшее внутри, и он извлек это «что-то» наружу. Это оказалась пара новых черных чулок с резинками, прилагавшаяся к основному «предмету». Отложив с некоторой брезгливостью чулки в сторону, он вновь запустил руку в коробку. Есть! Есть записка, с облегчением подумал он, нащупав на дне сложенный вдвое лист бумаги.

Трясущимися от нетерпения пальцами он развернул записку и прочел текст. После прочтения записки ему не стало легче. Понять из текста, кто даритель, было невозможно. «Поздравляю с Новым годом! Будь счастлив в любви», – говорилось в записке. Шутник! О какой любви речь? Даритель, желая сохранить анонимность, не стал писать свое послание от руки, а набрал текст на компьютере. Если бы записка была написана рукой, была бы хоть какая-то возможность определить по почерку, кто он.

Другой на месте Воскобойникова, да и он сам в иных обстоятельствах, отнесся бы с улыбкой к такому подарку. К тому же Новый год – время шуток. Но сейчас он впал в ярость. Что за подлая душа решила подсунуть ему накануне праздника резиновую бабу с целью покуражиться над ним?!