За дверью стоял Брагинец.

– Ты жив?! – вскричал он, увидев Воскобойникова. – Дозвониться до тебя невозможно, трубку ты не берешь… Я подумал, не случилось ли чего?

Войдя в прихожую, Брагинец вынул из-за спины левую руку, и Воскобойников увидел в ней букет из пяти гвоздик.

– Это не тебе, – предупредил Брагинец. – Это Анне. Как она?

– Не знаю, – буркнул Воскобойников, помогая приятелю раздеться.

– Что значит – не знаю? Ты что, ее продал? Или нашелся даритель?

– Ни то ни другое… Ее украли.

– То есть?

– Вскрыли входную дверь, когда я был на работе, и украли. Элементарно!

– А вещи? – поинтересовался Брагинец.

– Вещи не тронули. Взяли только ее верхнюю одежду и сапоги. Мой приятель с Петровки занимается поисками.

– Ничего себе…

Воскобойников направился в гостиную. Брагинец вынул из кармана бутылку водки и последовал за ним.

Увидев бутылку в руках приятеля, Воскобойников сказал:

– Давай без водки.

– Как скажешь. – Брагинец подошел к окну и поставил бутылку на подоконник.

Вернулся к столу, бросил гвоздики поверх рассыпанных писем, не зная, куда их теперь девать.

– А это что такое? – спросил он, удивленный множеством конвертов, и родинка у него под губой дернулась, словно собиралась улететь.

– Письма поклонников, – мрачно объяснил Воскобойников. – Пишут все, кому не лень. Всем нужны девушки из «живой резины». Хорошо бы эти письма Мордаеву, сделавшему мне рекламу, отправить. Пусть выкручивается, подлец.

Брагинец в задумчивости прошелся по комнате. Сел на диван.

– Между прочим, третьего дня я видел Анну в машине… Я тогда подумал, что мне показалось. А вот теперь уверен, что это была она.

– Третьего дня? – оживился Воскобойников. – Ну, ну…

– Машина черная, БМВ… Баранку крутил какой-то мордастый козел. Анна сидела у окна сзади, рядом с нею – два типа в меховых шапках.

– Надо сообщить об этом Кабанову, – возбудился Воскобойников, хватая мобильный телефон со стола. – Номер ты, конечно, не запомнил?

– Почему же, запомнил… – И Брагинец назвал номер машины.

Воскобойников записал его на краешке одного из писем, которое прочел.

Когда Кабанов ответил на вызов, Воскобойников, не здороваясь, выпалил все, что услышал:

– Мой приятель видел Анну, ее везли в машине. Это было в тот день, когда ее украли. Машина – БМВ, черного цвета. Запиши номер… – И он назвал номер.

Кабанов некоторое время молчал, потом сказал:

– Это номер ФСБ. Я знаю их номера.

– ФСБ? – удивился Воскобойников. – Весело! Зачем им понадобилась Анна? У них что, других забот нет?

– Сам бы хотел узнать, – ответил Кабанов. – Ладно, я наведу справки, может, чего-нибудь нарою.

И он отключился.

– Ну что? – спросил Брагинец.

– Это номер ФСБ.

– Ни хрена себе! Что же, выходит, это они залезли в твою квартиру?

– Выходит, они…

– Что за страна! – воскликнул Брагинец. – Минное поле! Ты как хочешь, а я выпью! – Он взял бутылку с подоконника. – Дай чего-нибудь закусить…

Воскобойников принес с кухни тарелку с вареной колбасой и двумя кусками черного хлеба.

Брагинец достал из серванта две рюмки.

– Может, выпьешь со мной?

Воскобойников отказался. Его мучила мысль, с какой целью федералы из Службы безопасности выкрали «Анну». Ставить над ней эксперименты? Отрезать пальцы? Подвергнуть обработке холодом? Не для любовных же утех ее забрали эти ребята! В конце концов, кто им дал такое право?! Ведь это его, Воскобойникова, собственность. Ловили бы лучше шпионов и тех, кто устраивает взрывы в метро. К сожалению, несчастный мог только негодовать про себя и не более того. Воскобойников вдруг ощутил себя лабораторной мышью, с которой лукавые лаборанты могут сделать все, что пожелают. И собственное бессилие, невозможность повлиять на ситуацию повергли его в уныние. Он с тревогой думал об «Анне», к которой успел привязаться, как привязывается малый ребенок к любимой игрушке, и теперь боялся, как бы деловые парни с Лубянки не сделали с ней чего-либо. Ему мало верилось, что Кабанов сумеет вытащить ее из их рук.

За окном второй час уже бесновалась метель, гоняя по улицам снежное крошево, терзая прохожих, мешая их ходу, обжигая лица, засыпая крупными хлопьями дороги, деревья и крыши стоявших во дворах машин. А те машины, что не стояли во дворах, отчаянно буксовали на проезжей части, стараясь вырваться из снежного плена. Только там, где горели огни, можно было как-то ориентироваться в пространстве, но стоило отойти подальше от света, и все погружалось в непроницаемую тьму, в которой различались лишь бесноватые белые мухи. Казалось, природа вознамерилась засыпать весь город снегом и окончательно похоронить в нем жизнь. К черту этот город, эту жизнь, если люди посходили с ума, перестали жить по заповедям, разучились понимать, что хорошо, а что плохо!..

Воскобойников недооценил Кабанова. Его школьный друг, давший слово помочь, решил идти до конца. Он пробил по базе данных номер БМВ, убедился, что машина обслуживает одну из служб Лубянки, и обратился за помощью к Калашнику. Он знал, что у того в ФСБ работают давние приятели. Пусть и генерал потрудится во благо других, решил Кабанов, хотя бы в счет компенсации за свою выходку с пистолетом.

Калашник встретил подчиненного с кислой гримасой на лице. Каждый раз теперь, когда он встречался с Кабановым по делам службы, то невольно со стыдом вспоминал, как приударил в тот злополучный вечер за резиновой девкой, приняв ее за настоящую. О том, что он чуть не прострелил голову другу Кабанова, он забыл на следующий день. А вот воспоминание о резиновой бабе, которой он хотел заменить умершую от рака жену, заставляло его покрываться краской стыда. По счастью, Кабанов не был трепачом, и никто на службе не знал об этом происшествии.

Калашник выслушал Кабанова. И поинтересовался, с какого такого бодуна тот взялся за поиски резиновой девки. «Тоже мне, кража! Даже дела не следовало заводить!» – «Это мой друг, товарищ генерал, – заявил в ответ Кабанов, – и я обещал ему помочь. Кроме того, в доме пропали кое-какие носильные вещи», – добавил он, что было правдой. «Твоему другу трахаться не с кем?» – не унимался Калашник. И налив минеральной воды в стакан, долго пил ее маленькими глотками, глядя на Кабанова мутными серыми глазами. Видимо, горят трубы после вчерашнего, горят! – подумал Кабанов. Что-то старик стал серьезно увлекаться выпивкой, все переживает смерть жены. И повторил в ответ слова о друге, которому он обещал свою помощь. Калашник, надо сказать, ценил в отношениях верность мужской дружбе и, покряхтев, обещал что-либо выяснить через своих ребят на Лубянке, связано ли ФСБ с кражей в доме Воскобойникова. И выполнил свое обещание.

Он вызвал Кабанова к себе на другой день около полудня. Генерал был гладко выбрит, трезв. Но очень бледен. Словно кровь, устав от частых генеральских возлияний, покинула его сосуды. Глаза его во время разговора постоянно уходили в сторону, точно он должен был сообщить своему подчиненному о чем-то неприятном, наподобие смерти близкого человека, и он не знал, как это сделать.

– Запиши адрес, – сказал он без предисловий. – И езжай туда. Можешь взять с собой Калугина…

Кабанов записал адрес.

– Там встретишься с майором Усольцевым… Он вернет тебе пропавшие вещи.

– А девицу?

Взгляд Калашника опять заскользил по стенам кабинета.

– И девицу…

Что-то в поведении генерала настораживало Кабанова. Видимо, тот что-то знал важное и не хотел об этом говорить.

– Зачем она им понадобилась? – спросил Кабанов. – Да еще при помощи воровского проникновения в квартиру… Не могли сделать по-другому?

Калашник ответил не сразу.

– Как мне было сказано, дело касается национальной безопасности. Им необходимо было выяснить, почему эта силиконовая девка действует как живая. Пока до нее не добрались ребята из чужих спецслужб. Сегодня уникальные технологии, как ты знаешь, надо охранять! Одним словом, ребята из ФСБ отвезли ее к себе в лабораторию, чтобы разрезать и посмотреть, что у нее внутри. Какие механизмы приводят ее в действие. Робот она или что-то другое…

– Ну и что? Разрезали?

– Разрезали… Сначала грудь, потом голову. Исследовали все обстоятельно. Но так и не поняли, в чем дело. Внутри оказалась только силиконовая масса на алюминиевом каркасе, и ничего больше…

– И что дальше?

– Чего ты из меня жилы тянешь?! – рассердился генерал. – Езжай в лабораторию, Усольцев расскажет остальное, если сочтет нужным… Мне и так пришлось врать… Дескать, мы расследуем кражу, свидетели видели машину, номер ее, тех, кто захватил девушку; по описаниям свидетелей составлен фоторобот. Сказал, что мы должны что-то ответить потерпевшему… Мне посоветовали закрыть дело.

– Спасибо, Матвей Петрович, – поблагодарил Кабанов и вышел из кабинета.

В отличие от Воскобойникова, Кабанов без особых восторгов относился к существованию «Анны», но сообщение о том, что ее резали, как больного на операционном столе, привело его в состояние злости. Он был оскорблен за своего товарища, без ведома которого проделали всё это. Если девушку резали, вскрывали ей грудь и голову, копались внутри, возникает вопрос: жива ли она? То есть осталась ли она в прежнем состоянии или нет? Он не был в этом уверен. Что Кабанов твердо знал: «Анна» – существо-загадка, какой-то феномен, возникший в силу необъяснимых причин, и не следовало так, с наскока, потрошить ее, точно пойманную рыбу.

Начало дня не сулило такого печального развития событий, и Кабанов, раздраженный всем этим, впервые пожалел, что пошел работать в милицию. И хотя ФСБ и МВД являлись двумя разными организациями, задачи которых существенно разнились, но было в них сегодня что-то общее, словно тут и там стал прокручиваться когда-то крепко отлаженный механизм, и машина, вместо успешного передвижения в пространстве, часто давала сбой и наносила раны тем, кого призвана была оберегать.

Кабанову не терпелось услышать, что скажет ему неизвестный майор Усольцев. Что добавит нового к рассказу генерала? Как объяснит незаконные действия своих коллег? И станет ли объяснять? Подумаешь, резиновая кукла для траханья из секс-шопа! Одной больше, одной меньше… Владелец ее, в случае необходимости, приобретет себе другую! А то, что изъятие ее носило не совсем законный характер, так это для того, чтобы избежать ненужных разговоров. Для защиты интересов страны и не такое приходится делать. В итоге выяснилось главное: нет никакой технологической загадки, и западным спецслужбам нечего красть! А если бы эта силиконовая сучка и вправду оказалась технической новинкой, «живой резиной», о которой так много болтают, мы бы своевременно спрятали ее от чужих глаз.

Кабанов почти угадал свой разговор с Усольцевым. Усольцев оказался мужчиной среднего роста, лет тридцати пяти, с надменным лицом, с белесыми бровями, которые словно обесцветили с помощью перекиси водорода, с рано лысеющей головой, тонкогубый, скуластый, с недобрыми блекло-серыми глазами. Чувствовалось, что он кичится своей принадлежностью к Службе безопасности и презирает всякий человеческий мусор, даже если это и не мусор, в общем, а вполне обычные граждане, не имеющие погон или больших счетов в банках. Он был убежден, что сотрудникам его ведомства дозволено все или почти все, раз они стоят на страже интересов государства. После ряда вопросов, заданных ему Кабановым, на которые следовали неприязненные ответы, разговор потерял всякий смысл, и Кабанов решил, что не следует его продолжать. Главное, чтобы отдали похищенное, или «взятое для исследований», по выражению Усольцева. Если бы Кабанов не был старше по званию, Усольцев вообще не стал бы ничего ему объяснять. «Ладно, – подвел черту Кабанов, – вы делаете свою работу, мы – свою…» Ему страстно хотелось дать этому наглому майору в морду, но, увы, он не мог себе этого позволить.

Усольцев указал на среднего размера пластиковый мешок черного цвета, судя по виду, наполненный до отказа, точно куль в амбаре, – который сиротливо стоял в углу комнаты. Кабанов подошел к мешку, поднял наклонившуюся на сторону горловину, развязал веревку, стягивавшую ее, и, заглянув внутрь, с перекошенным лицом подался назад. Лучше бы он не видел того, что было внутри…

После телефонного разговора Воскобойников ждал известий от Кабанова целые сутки. Все это время он ходил сам не свой.

На работе, отвлекаясь от дел, он постоянно включал электрочайник и пил чай, чашку за чашкой, пил впустую, без всего, словно это занятие могло избавить его от назойливых мыслей, связанных с результатами расследования кражи и судьбой «Анны». Зайдя в туалет помыть руки, он увидел раскрытое настежь окно, как тогда, перед Новым годом, когда все решили, что Мызников покончил с собой. Только теперь не болтался тревожимый ветром красный шарф, зацепившийся за край рамы. Видимо, кто-то курил здесь и забыл закрыть окно. Механически, ведомый неясной мыслью, питавшейся тем прошлым событием, он перегнулся через подоконник и глянул вниз – что там? Из двухметрового сугроба, наметенного непогодой накануне, торчала верхушка кем-то выброшенной новогодней елки. На ней еще осталась синяя ленточка серпантина, которую трепал ветер и не мог сорвать. Другая часть сугроба была девственно чиста, не было привычных ворон, колготившихся здесь обычно, – видимо, они попрятались от мороза. Воскобойников представил, как он, пожелай этого, летит вниз и, пролетев несколько этажей, вонзается в двухметровую толщу снега. Смысла нет выбрасываться там, где под окнами такой сугроб, подумал он отстраненно, в худшем случае сломаешь ногу, и не более того. И, вдохнув острый морозный воздух, плотно закрыл окно.

Маша Черкашина опять намекала ему, что готова свести его с той своей подругой, доброй и милой, с легким, словно пушинка одуванчика, характером (у Воскобойникова даже появился интерес к последней: кто же это такая?). Маша смеялась, заявляя, что он теперь – человек состоятельный, разбогател на «живой резине», и ему пора подумать о наследнике своего богатства. Между прочим, заработав такие деньги, мог бы пригласить товарищей по работе в хороший кабак – так хочется посидеть! «Ты что, не нагулялась за праздники? – вяло поинтересовался Воскобойников, не считая нужным отрицать информацию о своем богатстве. – Ну, детка, ты даешь! Тебе надо выйти замуж за какого-нибудь арабского принца, тогда у тебя будет вечный праздник». – «Или постоянно рожа в синяках», – вставил Петухов, явившийся свидетелем этого разговора. «Я родину менять не собираюсь, – с пафосом заявила Маша, – мне и здесь хорошо. Платили бы только больше, и – о’кей!» Воскобойников вел этот бессмысленный разговор, а сам думал об «Анне». Где она? В каких условиях ее держат? С какой целью ее выкрали мужики из ФСБ, если это, конечно, они? Проводят опыты? Заставляют выполнять команды? Встань, сядь, пройди по прямой… Изучают реакцию на человеческую речь? Колют иголками тело, проверяя на болевые рефлексы?.. И опять голос Черкашиной возвращал его в тягучую реальность. «Тебя твое изобретение сильно изменило, – сетовала Маша. – Раньше был человек как человек, а теперь… Что-то в тебе появилось малоприятное!..»