После обеда – почему так поздно, не ясно – выяснилось, что у Петухова сегодня день рождения. Устроили складчину. Женщины, собиравшие деньги, попросили у Воскобойникова шестьсот рублей – на выпивку и подарок. «Я не пью», – почему-то сказал Воскобойников. «А ты не пей! – ответили ему. – Посидишь просто так со всеми. Может, анекдот какой расскажешь. Или про свою девицу из „живой резины“. И вообще, откуда в тебе дар изобретателя? С виду вроде обычный мужик, без фанатизма! Мне б талант изобретателя, тут же махнул куда-нибудь в цивилизованное пространство – в Канаду, к примеру. Купил бы себе ферму, разводил бы там волков, а потом стрелял бы их по выходным дням!» Воскобойников деньги дал, даже двести рублей прибавил сверху (чтоб соответствовать званию богача), но выпивать не остался. Лишь кончился рабочий день, сел в свою машину и уехал. И тут же забыл всю эту пошлость: монологи Маши о его мнимом богатстве, сбор денег, в котором было что-то ущербное, забыл и про самого героя дня – Петухова. Он даже забыл поздравить его.

По дороге домой, замедляясь в пробке, раздражаясь от этого, хотя спешить ему было некуда, он вдруг увидел в кабине притормозившего справа микроавтобуса с какими-то цветными надписями на боку рыжего парня без шапки – как ему показалось, того самого, который привез ему коробку с «Анной». Точно молния озарила его память, приведя в сильное возбуждение. Он ждал, что рыжий парень, быть может, посмотрит в его сторону и он, таким образом, проверит свои впечатления. Но тут движение ускорилось, и микрик резво ушел направо в переулок, оставив Воскобойникова, не имевшего возможности последовать за ним, в состоянии тихой ярости – он не успел ни проверить свои ощущения, ни запомнить номер машины, так как следом за нею шустро метнулся высокий черный джип, перекрывший ее почти полностью.

Ночью Воскобойников спал плохо. Часто просыпался, подолгу ворочался, прежде чем вновь провалиться в тревожное зыбкое пространство сна, в котором теснились образы и картины, созданные подсознанием. Сначала он куда-то бежал, потом стремительно ехал на машине, будто опаздывал на какую-то весьма важную встречу. Потом, с удивлением для себя, оказался на палубе большого белого парохода, по которой туда и обратно бегали в панике люди, истошно крича, а матросы, вращая ручки лебедок, спускали на воду шлюпки. Летели в воду чьи-то чемоданы, баулы, узлы, музыкальные инструменты в футлярах, тут же уносившиеся на волнах прочь. Слетали туда же отдельные, не выдержавшие напряжения, люди. А он, как в фильме про «Титаник», побежал по лестнице куда-то вниз, в поисках неизвестной каюты, и, найдя ее, принялся молотить кулаком в дверь, требуя, чтобы тот или та, кто там находился, открыли ему. И у ног его, в набиравшей высоту воде, плавал черный том Библии с золотым обрезом… А потом он увидел внутренность этой каюты, куда стремился, как бы уже с другой стороны – через стекло иллюминатора. Перед ним возникла «Анна», метавшаяся между дверью и иллюминатором, не в силах открыть ни то, ни другое. И ее лицо выражало страдание. Заметив Воскобойникова, она потянулась к нему руками, пытаясь что-то пояснить жестами, а он, не в силах помочь ей, вынужден был наблюдать ее мучения, пока иллюминатор, а с ним и борт корабля и люди на палубе не прошли мимо его взора, погружаясь в морскую пучину. «Что ж ты ее оставил, чуча?!» – прозвучал чей-то строгий голос непонятно откуда, ведь вокруг никого уже не было. Только волнующееся море и темные тучи, низко стелившиеся над поверхностью воды… С мокрым от слез лицом и липким от пота телом он вскинулся над подушкой, вырывая себя из сна, в полной уверенности, что если он не сделает этого, то уйдет на дно вслед за «Анной», пароходом и пассажирами, населявшими его…

Во второй половине нового дня объявился Кабанов – позвонил по телефону и предложил срочно приехать к нему на Петровку; пропуск тебе уже заказан, сказал он.

– Ну, что? Как? – осторожно поинтересовался Воскобойников. – Есть результаты?

– Вопросы потом, – ответил Кабанов чужим голосом, и это не понравилось Воскобойникову. Но в трубке уже ныли гудки, оборвавшие разговор.

Отпросившись на работе, стараясь не думать о недовольстве Главного, который в последнее время стал как-то подозрительно поглядывать на него, не замечая многозначительных гримас сослуживцев, Воскобойников покинул офис и отправился на Петровку.

Кабанов ждал его в своем небольшом со светлыми стенами кабинете, куда Воскобойникова привел встретивший его на проходной Калугин, тут же исчезнувший. Воскобойников вспомнил, что видел этого человека у себя в квартире, тот приезжал вместе с Кабановым в день кражи.

– Садись, – Кабанов указал на стул напротив.

Он был мрачен, лицо со дня их последней с Воскобойниковым встречи осунулось, посерело, словно с него стерли нужные краски, в глазах плескались злые огоньки.

Воскобойников отметил, что Кабанов не в духе. Он ждал его рассказа о результатах расследования. Но тот не спешил, тянул чего-то, хотя оттягивать тягостный разговор не имело смысла. И Кабанов заговорил.

– Нам удалось найти концы, хотя было непросто… К этому делу подключился известный тебе генерал Калашник. Спасибо ему! Без него трудно было бы выцарапать что-либо из недр Лубянки. Все подтвердилось: в твоей квартире побывали ребята из ФСБ. Это они забрали Анну…

Воскобойников, много думавший на эту тему, принял это сообщение спокойно. Лишь спросил:

– Зачем?

– Видишь ли… – Кабанов замялся, мучительно было объяснять другу причины случившегося. – Они хотели выяснить, почему твоя силиконовая девица действует и думает как живая. Нам было сказано, что сделано это в целях национальной безопасности. Чтобы какие-нибудь американцы не смогли украсть технологию производства «живой резины», если таковая обнаружится… Вот.

– Ну и как, выяснили?

– Выяснили. – Кабанов опять замолчал. Потом собрался с духом и продолжил, стараясь придать равнодушие своему голосу. Но серое лицо его не могло скрыть настоящих чувств. – Для этой цели им пришлось посмотреть, что у нее внутри…

– Как это – посмотреть? – растерялся Воскобойников.

Кабанов поднялся со стула и направился в угол комнаты, где было свободное пространство между стеной и шкафом, на полках которого стояли многочисленные папки с делами. И только тут Воскобойников заметил лежавший там пластиковый мешок иссиня-черного цвета, с незавязанной горловиной.

Кабанов покопался в нем и извлек наружу дубленку и сапоги, присланные в свое время для «Анны» депутатом Мордаевым, а следом – платье, которое Воскобойников выпросил для той же «Анны» у сестры.

Вынув все это, Кабанов вернулся к столу, аккуратно положил вещи перед Воскобойниковым.

– Что это? – отшатнулся Воскобойников, побелев лицом, словно ему подсунули ядовитую змею.

– Вещи…

– Подобным образом в больнице отдают родственникам одежду умерших… – прошептал Воскобойников, вжимаясь спиной в спинку стула. – А она?.. – Он все еще надеялся, что с «Анной» все в порядке, а вещи – это так, чтоб не забыть.

– Она… – Кабанов кашлянул в кулак и кивнул в сторону пластикового мешка. – Она там. Но тебе не следует… – Он не договорил, что Воскобойникову не следует делать. И, как-то механически дернувшись, словно марионетка, попытался вложить ему в ладонь серебряный крестик, принадлежавший «Анне».

Воскобойников оттолкнул его руку. Сорвался со стула, метнулся к пластиковому мешку. Опустившись на корточки, трясущимися пальцами он распахнул горловину мешка. Оттуда ему навстречу вылезли ноги «Анны» и ткнулись пятками прямо ему в грудь. Бело-розовые, красивой формы, безвольные ноги. Когда он сдвинул их в сторону нервной рукой и они поползли вниз, из мешка вслед за ними вылезло наружу нечто непонятное, и лишь мгновение спустя он сообразил, что это разрезанные надвое, точно брюхо большой рыбы, грудь и часть живота, внутри которых видны были алюминиевые жгуты каркаса и пористая, более светлая, чем снаружи, силиконовая масса. От этой картины у Воскобойникова застучали зубы. Тело же продолжало сползать на пол, и вот перед ним появилась голова «Анны» или то, что было когда-то ею. Верхняя часть со спутанными кудрями была рассечена на две половины, на одной из них не было волос и часть лба была срезана почти до бровей. Открытые глаза «Анны» были неподвижны и смотрели на Воскобойникова с печальным выражением, будто бы это он был виноват в том, что случилось. Зрелище было жуткое, словно «Анна» побывала в руках маньяка-убийцы. Тело уже не было телом, и голова уже не являлась головой. Особенно впечатляли лишенные прежней жизни глаза, бывшие теперь как бы сами по себе и словно являвшие укор всему человеческому роду. Воскобойников, с комком в горле, несколько мгновений всматривался в них, и ему показалось, что взгляд этих глаз начинает жечь его наподобие лазера, и он даже почувствовал две обжигающие точки у себя на щеке, словно на него было направлено оружие.

Он отстранился от тела «Анны», поднялся и, преодолевая слабость в ногах, отчего со стороны могло показаться, что он пьян, резко метнулся к двери и, покинув комнату, быстро пошел, почти побежал по коридору, желая лишь одного: поскорее выбраться из этого здания наружу.

Кабанов с трудом нагнал его у лестницы.

– Пропуск-то возьми, иначе тебя не выпустят отсюда…

Воскобойников механически взял протянутую ему бумажку и, не глядя в лицо Кабанову, продолжил свой ход, мучительно вспоминая, где же здесь выход. Наконец с трудом он добрался до выхода и, миновав проходную, выбежал на улицу.

Было холодно. Мороз к вечеру стал крепче. Ветер ударил ему в лицо, осыпая колючими искрами снега, остро обжигая щеки, лоб и губы, но он не почувствовал боли. Не задумываясь о том, в каком направлении следует идти, не глядя под ноги, он устремился через ветер, все толкавший и толкавший его в грудь, и зашагал по улице в сторону Садового кольца, туда, где, по его ощущению, была жизнь, где горели огни, где было шумно и где упрямо катились машины, подминая под себя снежную кашу и грязь, не желая прерывать свой привычный бег, прочно веря, что в движении залог успеха и, что бы ни случилось, надо продолжать свой путь. Воскобойников с тупым упорством шагал вперед, не замечая прохожих, преодолевая снежные завихрения, тормозившие его движение, и остро лизавший щеки холод, твердо уверовав, что перед ним цель, до которой непременно надо дойти.