Петренко, пытаясь освободиться от «Анны», не придумал ничего лучшего, как запустить руку под подол ее платья, надеясь, что когда он рванет за трусы, она выпустит его из цепких рук. Так оно и вышло. Но в отместку «Анна» ударила его по лицу.
– Вот сучка! Резиновая, резиновая, а рука тяжелая! – пожаловался он Воскобойникову и побежал догонять жену.
Два дня спустя после скандала с «помолвкой» Воскобойников, с красными щеками, излучая морозную свежесть, в шапке, заломленной на затылок от быстрой ходьбы, зашел с улицы в подъезд и остановился у почтовых ящиков, намереваясь проверить свою почту. Но не успел этого сделать. Возле него замедлил шаги сосед, проживающий на третьем этаже, солидный, в очках, с щеточкой усов, похожий на делового бобра, по фамилии Соломатин, державший путь на улицу. Заговорил с Воскобойниковым, чего раньше не бывало. Прежде они только здоровались. Одна из ламп дневного света на потолке моргала, и это раздражало Воскобойникова, слушавшего поначалу соседа вполуха. Сосед поинтересовался погодой в городе, потом стал что-то пространно говорить о том, что вот, мол, Воскобойников – счастливый человек, потому что свободен от зависимости от одной женщины и имеет возможность познавать разные стороны суетной жизни, чего не могут другие, обремененные женами, несущие нелегкий семейный крест; мог бы и о соседях подумать, в частности о нем, Соломатине, коли уж он, Воскобойников, так удачно устроился. В конце монолога последовало предложение (совсем уж неожиданное для человека, который обычно держался отчужденно) зайти как-нибудь к нему на огонек – для дружеской беседы. На том и разошлись в разные стороны: сосед отправился на улицу, Воскобойников пошел к лифту, бросив в очередной раз взгляд на моргающую лампу. Туманные и неясные речи соседа озадачили Воскобойникова. Чего тот хотел, он так и не понял. И мучился некоторое время, пытаясь ухватить сверхзадачу соседского монолога.
О том, что стояло за шифрованными речами соседа, Воскобойников догадался позднее. После еще одной неожиданной встречи, объяснившей многое.
Под вечер в квартиру Воскобойникова позвонили. Открыв дверь, он увидел соседа, жившего этажом выше. Это был сорокалетний мужик, с покатыми плечами, скуластый, с маленькими, глубоко посаженными глазами и с непомерно большим улыбающимся ртом, занимавшим значительную часть его лица. Все в доме звали его «Пашка-связист». По какой причине он получил это прозвище, никто не знал. Благо бы трудился где-нибудь на телефонной станции или продавал мобильники, а он работал охранником в супермаркете. В руках у Пашки был электропаяльник. Пашка, ленившийся гвоздь прибить у себя в квартире, с паяльником в руке выглядел довольно подозрительно. С таким же успехом он мог держать удочку или хоккейную клюшку.
– Здорово!
– Тебе чего? – удивился Воскобойников – вроде бы он не приглашал к себе Пашку для паяльных работ.
– Чего там у тебя, рассказывай, – весело поинтересовался тот, и Воскобойников почувствовал сильный запах чеснока.
– Ты о чем?
– Я о том самом… – ощерился Пашка, показывая длинные кривые зубы. И полез в задний карман серых спортивных штанов с пузырями на коленях. Вынул оттуда черный квадрат бумажника.
– Не понимаю, что тебя интересует? Паять мне ничего не надо.
– Брось темнить… – Рот Пашки все еще кривился в улыбке. – У меня брат двоюродный в ментах служит, они тут были на днях, по случаю, когда бабы демонстрацию у твоих дверей устроили…
– И что?
– Он рассказывал, что ты проститутку у себя пригрел, симпатичную, и даешь ею пользоваться… За бабки! Между прочим, удобная штука, когда в доме такое место есть. И ехать никуда не надо. Я вроде к тебе по паяльному делу пошел, а сам вместо этого – перепихнулся…
– Ты что, сдурел? Нет у меня никакой проститутки. Иди к жене!
– Оставь! У меня давно на нее не пляшет! Короче, говори: какая такса? Бабки у меня с собой.
– Я же сказал тебе: проститутку в доме не держу. Живет у меня временно родственница из Краснодара.
– Ну вот! Видимо, о ней и речь!
– Ты что, меня не слышишь? Или такой непонятливый?
– Алексий! – Пашка называл его не Алексеем, а Алексием. – Не жмись, будь человеком! Многие мужики в доме знают про твою девку и готовы пользоваться. Хорошие бабки можешь срубить!
Вот оно что, подумал Воскобойников. Теперь стало понятно, что имел в виду сосед по фамилии Соломатин, приглашая к себе на огонек и предлагая познакомиться поближе. Не дай бог, местные мужики начнут с вопросами ходить. Тогда хоть из дома беги!
– Значит, так, – сказал Воскобойников строго. – Выпить могу налить, если нуждаешься… А вот относительно проститутки – это выдумки! Так и передай мужикам! Я – не сутенер!
Пашка нахмурил брови. Вертел в руках ненужный паяльник. Уходить не спешил.
– Бездушный ты мужик! – заявил он. – Вот мать твоя, покойная, добрейшей души человек была. Сколько раз она меня выручала – и деньгами, и пожрать давала, и вообще… Говорят, яблоко от яблони недалеко падает, а вот ты, видно, далеко откатился – ствола не видать!
– Слушай, ты, ботаник! – Воскобойникову надоело стоять в дверях, нюхать чесночный запах и что-то объяснять. – Не знаю, кто куда откатился, но бабы для тебя у меня нет!
Но Пашка-связист был малый упертый. И если во что поверил, то переубедить его в обратном было непросто.
– Ты вот русский? – вопросил он. И сам себе ответил: – Русский! И я – русский. Мы, русские, должны помогать друг другу.
И он произнес целую речь об особенностях русского характера и о вреде установки «моя хата с краю, ничего не знаю». Где он так насобачился словами сыпать, непонятно. Словно не в супермаркете по сторонам глазами шарил, отыскивая бабок, уворовавших пакет кефира, а на кафедре философии лясы точил. Вот, к примеру, рассуждал Пашка, таджики, узбеки, азербайджанцы и прочий восточный люд всегда помогают своим соотечественникам. Стоит одному приехать в столицу и устроиться здесь, как он тут же перетаскивает за собой другого, а вместе они тащат третьего. И друг с другом – не разлей вода. И плов вместе едят, и дом вместе строят, и народ на базаре вместе облапошивают! Не то что наш брат – русский. Тот и украдет у своего, и подножку подставит, и бабу у товарища отобьет, и в колодец твой плюнет, а то еще и паленой водкой отравит! Вот и соображай! Выходит, узбек душой приличнее, хотя и девок в паранджу прячет по неразумности своей! А под паранджой как ее рассмотришь? вот и берешь в жены черт-те что – но это к делу не относится! Когда-то ж надо начинать нам, русским, любить себя и перестать лить говно в соседскую кастрюлю… Пора сделать шаг навстречу друг другу. (Речь была длиннее раза в два, но для удобства читателя автор ее подсократил.)
Человек иных взглядов на месте Воскобойникова слезу бы пустил, слушая проникновенные рассуждения Пашки, помогавшего себе взмахами паяльника, словно дирижер у пульта. И расцеловал бы его в душевном порыве. Но Воскобойников, подуставший за время праздников от множества обрушившихся на него событий, готов был послать его куда подальше, но не сделал этого по одной причине: Пашка отнес бы эту резкость на счет той самой русской ментальности, о которой так жарко разглагольствовал. А тут еще Воскобойников услышал шаги у себя за спиной и понял, что это приближается ведомая любопытством «Анна», и стоит только Пашке ее увидеть – считай, всем оправданиям Воскобойникова конец!
– Не держу я проституток! – воскликнул Воскобойников и захлопнул дверь, оставив Пашку за порогом в печальных раздумьях о сущности русской интеллигенции, привыкшей уклоняться в сторону от коренных национальных проблем.
– Чего тебе? – поинтересовался Воскобойников нервно, отойдя от двери, обращаясь к «Анне», уже стоявшей в прихожей. – У меня из-за тебя одни проблемы. А я хочу с книжкой на диване лежать! Понимаешь, такая малость – с книжкой на диване!
Он прошел стремительно в гостиную. Открыл бар, налил себе в бокал водки. Но пить не стал. Подумал: так и спиться недолго! Убрал бокал с водкой в бар.
«Анна», пришедшая следом, стояла в дверях и молча наблюдала за ним, видимо, хотела успокоить его, но как это сделать – не знала. Подошла сзади, стала у него за спиной. Тронула за локоть. Бежать, бежать из дома, подумал он, хотя бы к той же Лере, пока еще окончательно не свихнулся.
– Ты хоть и из резины, – сказал он, не глядя на «Анну», – но умеешь притягивать неприятности. Просто поразительно!
Он устремился в прихожую. По-прежнему не глядя на «Анну», ходившую за ним по пятам, быстро надел дубленку, шапку. Обмотал вокруг шеи шарф… Но выйти из квартиры ему было не дано.
В дверь позвонили. За первым звонком последовал второй. Воскобойников, замерший под портретом блестящего офицера, участника севастопольской кампании Л. Н. Толстого, решил твердо не открывать. Даже если за дверью окажется сам Господь Бог. Тот, если пожелает, Сам откроет дверь.
Наступила пауза. Потом что-то звякнуло – видимо, ключ, входящий в замочную скважину. Не успел Воскобойников испугаться визита Господа Бога или грабителя, как дверь открылась и перед ним появилась бывшая жена – Таня Шультайс. В белой меховой шапочке, такой же шубке, розовощекая от мороза, вся сияющая, но при этом с гримасой любопытства на лице. Она не ожидала увидеть в прихожей Воскобойникова и от неожиданности отступила на шаг.
– Не понял… – пролепетал Воскобойников, уставившись на ключи в ее руке. – Каким образом? Ключи же твой муж вернул…
– Ах, прости, не знала, что ты тут, – сдержанно улыбнулась Таня. – Понимаешь, Сережка перепутал и привез тебе не те ключи…
Видимо, это так, подумал Воскобойников. Когда заезжал Танин муж, он не проверил, те это ключи или не те, просто повесил их на крючок возле вешалки. Меньше всего Воскобойникову хотелось сейчас видеть Таню, да еще в присутствии «Анны», которую он, знай о визите своей «бывшей», закрыл бы в шкафу.
Но поздно, Таня уже увидела «Анну», стоявшую в коридоре.
– Так это, значит, твоя новая пассия?
Танины глаза округлились от любопытства, в них загорелись острые огоньки, а сама она как-то вытянулась, словно хотела помериться с кем-то ростом и старалась быть выше.
Воскобойникову стала ясна истинная цель ее прихода: увидеть ту, что заняла ее место.
Таня подошла к «Анне», обошла вокруг, бесцеремонно оглядывая ее. И сказала, обернувшись к Воскобойникову:
– А она ничего, Сережка прав… Несколько простовата… И вот платьице, – она презрительно скривила губы, – не по сезону. Что, не нашлось другого? Могу прислать, у меня есть пара ненужных…
– Оставь их себе. Мы уж как-нибудь сами, – ответил сухо Воскобойников. У него не было желания препираться с Таней. – Нам нравится зимой носить летнее… Верно, Анна?
«Анна», всё внимание которой было сосредоточено на гостье, чья бесцеремонность пришлась ей не по вкусу, в ответ на обращение Воскобойникова послушно кивнула.
Подобное послушание показалось Тане забавным.
– Какое единение душ! Прямо Шеридан! «Голубок и горлица никогда не ссорятся…» Где же флейта и арфа? – ерничала Шультайс, показывая свою образованность.
– В соседней комнате, – ответил Воскобойников, принимая удар. Он все еще стоял в дубленке и шапке и не спешил раздеваться.
– Не думала, что у тебя столь непритязательный вкус, – продолжала цеплять его Таня, светлая, сияющая, пахнущая дорогими духами. – Мне казалось, тебя тянет к утонченным женщинам, а тут… – Она вновь обошла «Анну» по кругу. – Как говорил один «новый русский», выходя из Эрмитажа: чистенько, но бедненько! – Шультайс торжествовала. Ее ревнивое чувство было удовлетворено: она лучше нынешней избранницы Воскобойникова. И Таня не жалела красок, чтобы подчеркнуть свое превосходство. – Я так долго обманывалась на твой счет!.. Что ж, каждый выбирает по себе. Я думаю, ты и твоя подруга будете прекрасно смотреться где-нибудь на пляже в Мариуполе. А вот в Париж ее лучше не вывозить…
– Таня, – сказал Воскобойников, – откуда в тебе столько желчи ко мне? А ведь я любил тебя, и ты любила… Я часто задаюсь вопросом: куда все это ушло?
Таня не была настроена на лирические воспоминания.
– Ты сдулся… как воздушный шар, – сухо объяснила она, твердо веря, что так оно и случилось.
– А он? – спросил Воскобойников, имея в виду нового мужа Тани. – Еще не сдулся?
Шультайс победно усмехнулась.
– Он не сдуется. Не та порода!
«Анна», внимательно слушавшая разговор бывших супругов, неожиданно подняла вверх правую ладонь, словно призывая к тишине. Оба замолчали, привлеченные этим жестом. Таня – с усмешкой на лице, Воскобойников – с напряженностью во взоре: что там еще такое?
«Анна» ушла в комнату и тут же вернулась, держа в руках стакан с водой – Воскобойников пил перед этим из него минеральную воду, не допил и оставил на столе. Она приблизилась к Тане и резко плеснула воду ей в лицо, обмочив, кроме лица, и белый мех шапки.
У Тани, не ожидавшей подобного поступка, округлились глаза и по-детски открылся рот. Капли стекали по ее лицу, утратившему как-то сразу сияние и победоносный вид.
– Зачем ты так? – сказал Воскобойников, обращаясь к «Анне», не одобряя ее поведение.
Та повернулась и ушла в гостиную.
– Публичная девка! – бросила ей вслед Таня.
Хотела еще что-то сказать, теперь уже бывшему мужу, но отказалась от этого: не поймет, раз с такой связался! Но уйти просто так, без «выстрела» под занавес, Таня не могла, это было не в ее натуре. И тут она вспомнила о ключах, которые всё это время держала в руке. Таня театрально швырнула их на пол – ключи, звякнув, укатились по паркету в коридор, с глаз долой, будто улетели в небытие, – и с гордо поднятой головой, точно одержавшая победу героиня пьесы, не утирая мокрого лица, вышла за дверь, в который раз уже согревая себя мыслью, что поступила весьма разумно, расставшись с Воскобойниковым.
Посмотрев с утра внимательно на «Анну» и помня замечание своей «бывшей», сделанное ею накануне, Воскобойников сказал: