– Надо бы тебя переодеть, права Татьяна. А то привезли тебя в летнем платье, а сейчас – зима. Будешь ходить как приличные люди.

Тряпок Шультайс в доме не осталось, да они и вряд ли бы подошли – Таня была выше «Анны» на голову. И Воскобойников поехал к сестре. Та ростом и размерами была близка к «Анне».

В доме у сестры его усадили обедать. Сестра похвасталась, что приготовила чудесный борщ. Вся семья (муж и две девочки) уже сидела за столом и в ожидании борща постукивала ложками. Пришлось и Воскобойникову сесть за стол, и он это сделал с радостью, потому что уже несколько дней не ел первое. Борщ действительно оказался хорош, и он попросил добавку. Муж сестры намекнул, что хорошо бы по рюмке, но Воскобойников отказался, и тот, встретив выразительный взгляд жены, не стал настаивать.

С сестрой удалось поговорить много позже: то племянницы лезли со своими разговорами и просили поиграть с ними, то муж ее жаждал побеседовать с Воскобойниковым на тему предстоящих выборов, желая выяснить, за кого он собирается голосовать. Ни за кого, признался Воскобойников и отделался знаменитой репликой Чапаева из одноименного фильма: «Я за Интернационал!» Чем, надо признать, не порадовал свояка, любившего во всем ясность. Наконец оставшись с сестрой наедине, на кухне, где она домывала посуду, Воскобойников смог приступить к главной теме своего визита. Нет ли у тебя каких-либо ненужных вещей из твоего гардероба, спросил он, какого-нибудь «секонд-хенда», хочу помочь одной нуждающейся женщине. Сестра, к счастью, не стала спрашивать, кого он хочет облагодетельствовать и зачем, ушла в спальню и вскоре принесла оттуда кофточку темно-розового цвета, темную юбку и шерстяное нарядное платье. Показав это брату, сложила все это в пластиковый пакет и поставила перед ним на пол. Воскобойников был счастлив: теперь он оденет «Анну» по сезону, и она не будет выглядеть легкомысленно.

Воскобойников вернулся домой и, подойдя к двери, с удивлением услышал в своей квартире разухабистую цыганскую музыку. И это был не радиоприемник. Трясущейся рукой он открыл дверь и понял, что в квартире дым коромыслом. Вешалка была полна чужих шуб и пальто. Там даже висела одна милицейская шинель. Что это за люди и как они попали к нему в дом? Да еще в его отсутствие? Позже выяснится, что это «Анна» открыла дверь непрошеным гостям. Музыка и пение доносились из гостиной. Судя по исполнению, играли виртуозы.

В коридоре Воскобойников увидел не знакомого ему скучающего человека в смокинге, с бабочкой на шее, сидевшего на стуле с аккордеоном. Он не музицировал. Цыганщину играл кто-то другой.

– Что вы здесь делаете? – спросил у него Воскобойников.

– Жду, – последовал ответ.

– Чего?

– Своей очереди. Когда генерал пригласит…

– Какой генерал?

– Генерал милиции Калашник. Матвей Петрович.

Дальше в коридоре Воскобойников увидел балерину в белой пачке, с миловидным лицом. Девушка, приоткрыв дверь в ванную комнату и держась за ее верх, разминалась, поднимая вверх то одну, то другую ногу.

– А вы что? – спросил он.

– Тоже жду.

– Чего?

– Когда позовет генерал. Меня пригласили исполнить па-де-де из балета Минкуса.

– Какой к черту Минкус! Это мой дом! А я никого не приглашал! – У Воскобойникова даже голос сел от возмущения. Он шагнул в гостиную.

Там он застал такую картину. За столом сидела веселая компания: хорошо пьяный Кабанов и три не знакомых ему человека, таких же пьяных, один из них был в милицейской форме, с погонами майора; «Анна», находившаяся тут же, ухаживала за гостями, подкладывая им в тарелки все то, что нашла в холодильнике и выставила перед этим на стол. Пили гости свое: виски и дорогую водку.

Перед сидящими за столом приплясывало цыганское трио: два парня в ярких рубахах, с гитарами, и жгучая брюнетка в цветастой длинной юбке. Пели они что-то слезливо-протяжное из цыганского репертуара.

– О! – воскликнул Кабанов, двинув отяжелевшей головой, когда увидел в дверях Воскобойникова. – А мы пришли к тебе посмотреть на твою девицу. Звоним… И вдруг нам открывает сама Анна. Она и пустила нас на огонек. Мы со своим горючим! – подчеркнул он, словно это было главное. – И все хорошие люди! Не возражаешь?

– Кто такой? – спросил важно один из гостей – мужчина с мясистым лицом, тяжелым взглядом, коротко подстриженный, с седыми висками, одетый в штатское. Чувствовалось, он главный в компании.

– Это хозяин квартиры, – пояснил Кабанов и представил Воскобойникову мужчину с мясистым лицом: – Знакомься, генерал МВД Калашник, Матвей Петрович. Наше всё! – добавил он с оттенком подхалимажа.

– Хозяин?.. Садись! – радушно предложил генерал. – Гостем будешь! Патрикеев, налей чего-нибудь человеку, – велел он мужчине в милицейском форме.

Тот послушно исполнил его просьбу. Он был, пожалуй, самый трезвый в компании. Еще один, восседавший за столом, оказался депутатом городской думы Мордаевым.

Генерал наслаждался игрой и пением цыган. Что-то подвывал им не в лад. В паузах, наткнувшись на Воскобойникова пьяным взором, всякий раз сурово спрашивал: кто такой?

И Кабанов отвечал ему:

– Хозяин квартиры.

– А это хозяйка? – спрашивал Калашник, указывая пальцем на «Анну». – Мне она нравится, – заявил он, осилив какую-то свою думу.

– Это не хозяйка, – попытался объяснить Воскобойников, – это… родственница из Краснодара…

– В жены ее, что ли, взять?.. Я ведь вдовец, – объяснил он Воскобойникову. – Таисья моя умерла от рака. Сын уже большой, у него свои погремушки…

– Нельзя ее в жены, Матвей Петрович, – убеждал его Кабанов; хоть и пьяный был, но понимал, что это неправильно.

– Почему?

– Есть причина.

– И генералу нельзя? – насупился Калашник.

– И генералу…

– Кто такой? – спросил в очередной раз Калашник, сфокусировавшись на лице Воскобойникова и пытаясь понять, откуда этот человек взялся.

– Товарищ генерал, это хозяин квартиры, – вновь объяснил Кабанов. Ему было неловко перед школьным другом за то, что генерал не может запомнить его лица.

– Чего он хочет?

– Чего ты хочешь? – поинтересовался Кабанов у Воскобойникова.

– Покоя хочу! Не хочу гостей! – отозвался тот и задержал свой сердитый взгляд на «Анне».

– Какой покой, Скоба?! – Кабанов впервые назвал Воскобойникова школьной кличкой. – Покой нам только снится!

Воскобойников показал «Анне» кулак. Та виновато потупилась: вроде хотела как лучше.

– Между прочим, – вмешался в разговор депутат Мордаев, – если бы вы знали, какая у нас беспокойная жизнь! – И умолк, так и не пояснив, чем же так беспокойна жизнь депутата.

Чтобы как-то ускорить процесс выдворения гостей из квартиры, Воскобойников громко заметил:

– Между прочим, в коридоре дожидаются аккордеонист и балерина…

– Давай сюда аккордеониста, – распорядился Кабанов, обращаясь к майору. – Балерину – на закуску!

Майор расплатился с цыганским трио, сунув одному из гитаристов в руки толстую пачку денег, и пошел за аккордеонистом. Цыгане вежливо раскланялись и удалились, пятясь задом.

– Надо любить искусство! – изрек Калашник и потянулся вилкой к тарелке с маринованными грибами. Долго не мог насадить на вилку один из них. Устав с ним бороться, взял его пальцами, положил в рот. – А ты… ты вот любишь искусство? – спросил он у Воскобойникова.

– Нет, – хмуро, с вызовом ответил тот.

– Напрасно… – качнул головой Калашник. И вперил туманный взгляд в аккордеониста, стоявшего в лакейской позе с инструментом у двери. – Ты кто?

– Аккордеонист.

– Тогда играй.

– Что прикажете?

– «И снится мне не рокот космодрома… не эта ледяная синева…»

– Разрешите присесть? – поинтересовался музыкант. – Так сказать, для удобства… – пояснил он.

– Садись, – царственно разрешил Калашник.

Музыкант присел на свободный стул, оттянув его предварительно ближе к двери. И заиграл.

– Послушайте, – заговорил Воскобойников, сдерживая себя и стараясь быть деликатным. – Я не ждал сегодня гостей и не готов к этому…

Калашник, приготовившийся петь, посмотрел на него.

– Послушай, тебя как зовут? Хозяин?.. Мне нравится эта баба. – Он указал на «Анну», забыв, что собирался петь.

– Нельзя ее в жены, товарищ генерал, – сказал ему Кабанов.

– Почему?

– Она – резиновая… – признался Кабанов, надеясь, что это остановит пьяного Калашника.

– Ну и что? Да мало ли резиновых? – сказал тот как ни в чем не бывало. И указал на Мордаева. – Вот депутат, Васька Мордаев, мы с ним не первый год сотрудничаем… Так он – тоже резиновый, гнется в какую хочешь сторону, и ничего, как видишь, живет!

– Это неправда! – обиделся Мордаев.

– Молчи, если не хочешь, чтобы у твоей жены отняли бизнес.

Мордаев умолк.

Калашник посмотрел на «Анну», его пьяные глаза потеплели.

– Ты мне нравишься, – сказал он. – Ты похожа на мою Таисью. Такая же молчаливая… Хочешь пойти за меня?

«Анна» бросила беспокойный взгляд на Воскобойникова и потупилась.

Калашник перехватил ее взгляд.

– Ты что, его боишься? – Он поднялся со стула, чуть пошатываясь, подошел к Воскобойникову.

Кабанов с интересом наблюдал за этой сценой: неужто генерал станет просить руки «Анны» у Скобы?

Но Калашник неожиданно выхватил пистолет из-под пиджака, приставил его к виску Воскобойникова и спросил, обращаясь к «Анне»:

– Ну хочешь, я его убью? Прямо сейчас?

Ничего себе! – струхнул Воскобойников. И прикрыл глаза. А кто бы на его месте не струхнул?

Аккордеонист как-то сразу зафальшивил, сбился с темпа, а потом и вовсе смолк. Поднялся со стула и был таков – от греха подальше.

Спутники генерала, не ожидавшие от него подобного поступка, замерли, лишившись дара речи.

– Ну, что, червяк? – спросил Калашник, сняв пистолет с предохранителя и наклоняясь к Воскобойникову. – Ответь: зачем ты эту землю топчешь?.. Российскую землю?.. Держишь в пленницах женщину, словно турок какой в Стамбуле, сутенерничаешь?!. – У генерала перепуталась в голове информация. Видимо, Кабанов что-то объяснял ему перед походом к Воскобойникову, но совсем с другим смыслом. А в пьяной голове все поменялось с «плюса» на «минус».

Воскобойников вжал голову в печи, не ожидая ничего хорошего. Объяснять сейчас что-либо генералу было бессмысленно.

«Анна» замахала испуганно руками и если бы имела голос, крикнула бы, призывая генерала остановиться.

Тут и Кабанов, сразу протрезвевший, пришел в себя.

– Матвей Петрович! – воскликнул он и вцепился в руку генерала, пытаясь отвести ее в сторону от головы Воскобойникова. Депутат вжался лицом в свою тарелку, опасаясь случайного выстрела в его сторону. – Товарищ генерал! Не горячитесь! Это мой друг…

– А мне плевать, раз он такую девку в заточении держит, – заявил тот.

Раздался звук разбиваемой тарелки, отчего все вздрогнули, а Калашник пришел в чувство. Это «Анна» швырнула с силой тарелку на пол.

Кабанов и майор подхватили генерала под руки и отвели его на место, где тот сидел до выходки с пистолетом. Оба призывали его, точно малого ребенка, успокоиться.

– Не держит он девку в пленницах, – объяснял заботливо Кабанов. – Здесь другой случай… Хочешь, забери ее себе, Матвей Петрович! – И он подмигнул бледному Воскобойникову.

На звук бьющейся тарелки в комнату заглянула балерина с глазами, круглыми от испуга.

– А мне что делать? – спросила она, поняв по поведению гостей, что ссора улажена.

– Танцуй! – махнул ей рукой майор.

Балерина исчезла на мгновение и вернулась с маленьким магнитофоном. Включила музыку и поставила его на стул, туда, где пятью минутами раньше сидел аккордеонист, убежавший, к несчастью, без гонорара.

Воскобойников, не в силах больше терпеть подобное, поднялся из-за стола и выбежал вон из комнаты.

– Куда он? – поинтересовался генерал, не глядя на танцующую балерину, пытающуюся на малом пространстве повторить заученные па.

– Куда? – переспросил Мордаев, вытирая бумажными салфетками с лица остатки пищи. И позволил себе шутку: – Скорую вызывать!.. Ты такого шороху навел, Матвей Петрович! Еще немного – и мозги его были бы на стене!

Кабанов, чувствуя себя крайне неловко за случившееся перед школьным другом, подумал, что надо как-то закруглять застолье, и чем скорее, тем лучше.

[8]

Кончились праздники, начались трудовые будни, как было сказано в одном старом прекрасном фильме.

Сослуживцы Воскобойникова без потерь в составе явились на работу. Пришел и исчезнувший в день предновогоднего застолья Мызников, доставивший всем столько волнений (помнилось открытое настежь окно в туалете и болтающийся шарф на раме). Он появился у себя в отделе трезвый, гладко выбритый, но с заметно посеревшим лицом – вероятно, какая-то болезнь, еще не известная ему самому, начала свою разрушительную работу. А может, он уже догадывался о том, что болен… Но не принято говорить товарищу при встрече: как ты плохо выглядишь! Принято говорить наоборот.

В местах для перекуров все оживленно делились впечатлениями от прошедших праздников, утверждали, что страшно устали, но время провели замечательно, кто на лыжах в Альпах, кто на берегу океана в теплых широтах, кто на подмосковной даче. Иногда к рассказам приплетались небылицы, дабы добавить красочности к однообразию событий (поди проверь, как там было в Альпах!), делалось это с желанием выглядеть в глазах собеседника более удачливым человеком, чем тот; хотя, быть может, немалую часть времени и те и другие маялись от скуки.

Воскобойников, наоборот, отмалчивался. Решил не рассказывать, как он провел праздники и что ему пришлось пережить за эти дни. Он твердо знал, что не следует расширять круг людей, знающих об «Анне» и о том, что последовало за ее появлением в его доме. Круг этот и без того был достаточно обширен. В день нашествия женщин два или три телеканала показали в новостных программах сюжеты об этом событии; к счастью, в каком из домов происходила эта драма, прозвучало невнятно, и те из сослуживцев Воскобойникова, кто по случайности видел их (новости), не связали это безумие в подъезде с его фигурой. Чтобы избежать расспросов, как он провел праздники, Воскобойников, явившись на работу, тут же засел за недоделанный отчет для начальства.