– Значит, так, бажбан, – проговорил в ответ Саморядов, подражая манере Костяна, – «козу», как ты ее называешь, оставишь в покое… Дай женщине прийти в себя после всего случившегося…

– Не лез в это дело, бекас.

– Ты меня не понял… Я сказал тебе: оставь эту женщину в покое.

На лице Костяна появилась кривая улыбка, не обещавшая ничего хорошего. Но Саморядов, будучи в напряжении, не понял ее значения.

Костян неожиданно вырвал руку из заднего кармана, которую держал там во время разговора, и резко ударил Саморядова чем-то острым в живот. Он не стал выдергивать этот предмет из тела Саморядова, а намеренно провел вверх, вспарывая кожу и давая выход обильно хлынувшей крови.

Саморядов почувствовал сильную боль и, заваливаясь на пол, подумал: чем это он – ножом?..

В действительности в руках у Костяна был не нож, а острый кусок стекла. (Как-то, придя в туалет, Костян увидел в ящике для мусора выброшенную кем-то бутылку из-под шампанского. И ему пришла в голову мысль: аккуратно разбить бутылку и один из крупных осколков использовать в случае необходимости в качестве ножа, обмотав нижний край тряпкой. От пластиковых ножей, которые проводницы подавали к еде, не было никакого проку! Задумано – сделано. Костяну так удачно удалось разбить бутылку, что один из осколков оказался длиной с лезвие среднего ножа. Им-то и нанес Костян удар Саморядову, пропоров кожу на животе, что было для него, умельца, делом техники.)

Убедившись в серьезности раны, Костян вытащил свое оружие из тела Саморядова и сунул его обратно в задний карман штанов.

Увидев, как Костян расправился с Саморядовым, лысый человек, стоявший у окна, тут же сбежал в свое купе.

Девушка, занятая зарядкой и плохо видевшая из-за спины Костяна, что произошло, остановилась, сжав воинственно кулаки, и пыталась сообразить, должна ли она вмешаться или нет.

Саморядов, корчась от боли, с посеревшим лицом, чувствуя, что у него из живота выползает наружу что-то наподобие ленивой змеи, лежал, устремив глаза в потолок, и многочисленные масляные пятна светильников двоились и плясали над ним. Боль была такой сильной, что он потерял сознание.

Услышав вскрик и стук упавшего тела, Наташа и Звездинцев, слышавшие перепалку противников из-за двери, бросились в коридор. И замерли от увиденной картины.

Придя в себя, Наташа вцепилась в Костяна, желая оттащить его в сторону от лежащего на полу Саморядова и тем самым предотвратить дальнейшую расправу. Но Костян, вполне довольный результатом, и не думал продолжать свое злодейское дело.

Заметив выглянувшую из служебного купе одну из проводниц, Звездинцев нервно выкрикнул:

– Где вы там, рыжие бестии?! Человека зарезали!

И он негодующе потряс кулаком.

Сообразив, что случилось неладное, обе проводницы, прихватив по электрошокеру, устремились к месту драмы.

Увидев их бегущими, Костян развернулся к ним лицом и, сжав кулаки, с наглой усмешкой ждал их приближения. Если во время драки с соседом они застали его врасплох и обезвредили с помощью электрошокера, то сейчас он был готов к отпору.

Услышав шум, из своего купе выглянул заспанный майор Черкизов. Увидев лежащего в луже крови Саморядова, оглядел всех участников сцены и брезгливо поморщился:

– Развлекаетесь, вашу мать?! Вас бы всех на трудовые работы!

– Врача! Надо позвать врача! – выкрикнула Наташа. – Есть в поезде врач?

– Врач не нужен, – остановила ее проводница Валентина. – Сейчас он придет в себя… – И набросилась на Костяна, стоявшего в сторонке в позе победителя. – Ты чего творишь, уголовная душа?! Еще один такой случай – и будешь коротать время в одиночке до станции N. – Но, увидев, что Костян ведет себя спокойно, велела ему идти в свое купе.

– Эй ты, парень… Как там тебя? – бросил в спину уходящему Костяну майор Черкизов. – Зайди ко мне немного погодя, надо поговорить…

– Сдался ты мне, мусор, крякать с тобой! – огрызнулся тот.

– Не зарекайся. Путь еще долгий…

Очнувшись, Саморядов обнаружил, что лежит на полу в коридоре и над ним склонились проводница Валентина и Наташа, которую поначалу он сквозь туман в голове принял за свою мать. «Откуда она здесь?» – подумал он. И даже сказал ей: «Мама! Как хорошо, что ты рядом…» Но потом сообразил, что это Наташа, и умолк.

Яркие светильники всё еще двоились на потолке, роняя вниз жирные капли света. В ушах стоял шум, и некоторое время Саморядов не различал ни звуки, ни голоса. Он уже не чувствовал боли и не видел разводов крови на своей одежде, хотя перед тем, как он потерял сознание, кровь обильно сочилась через его рубашку.

– Смотрите, раны нет, она исчезла… – возбужденно заявила Наташа и сразу как-то повеселела.

Ей тут же вспомнилось, как некоторое время назад точно так же исчезла рана на руке бухгалтера и растворилась кровь на его одежде.

– Я же сказала: врач не нужен, – заявила Валентина. – В нашем поезде раны исчезают бесследно через некоторое время после нанесения, точно растаявший на солнце снег…

Наташа печально усмехнулась:

– Я все забываю, что мы – мертвые души… И лишить жизни по второму разу невозможно.

Валентина и Звездинцев помогли Саморядову подняться. Тот пребывал в счастливом состоянии оттого, что он цел и невредим. Единственное, что отложилось в памяти, – это воспоминание о сильной боли после удара в живот.

– Из-за чего произошла ссора? – спросил деловито майор Черкизов.

– Из-за ерунды… – ушел от правдивого ответа Саморядов. – Этому парню не понравилось мое лицо…

– Это не повод хвататься за холодное оружие… – Майор важно оглядел присутствующих. И ткнул пальцем в направлении Саморядова: – Жду вас у себя в купе приблизительно через полчаса. Дадите показания, как это произошло. Всякое преступление должно быть расследовано!

– Не знаю, стоит ли это обсуждать…

– Стоит! Вы здесь не сами по себе, а член коллектива, едущего в этом вагоне, и несете ответственность не только за себя. Надо давить в зародыше подобные эксцессы. Преступность следует держать в узде! Мало ли что еще захочется этому блатному ухарю в следующий раз…

Саморядова отвели в купе. Усадили на диван. Того еще немного трясло после случившегося. Если бы сцена в коридоре произошла в реальных обстоятельствах, то он, несомненно, был бы уже мертв. Впрочем, мертв он и сейчас, отметил про себя Саморядов, хотя продолжает думать, чувствовать, ощущать.

– Выпьешь? – спросил Звездинцев.

– Выпью…

Артист взял бутылку с коньяком, наполнил рюмку, придвинул ее к Саморядову.

– А вы?

– Нет-нет, я и так позволил себе лишнего, – покачал головой артист, – а мне надо беречь голос…

– Зачем?

– Быть может, я что-нибудь спою для всех в конце пути… В знак прощания.

– У вас обширные планы, – заметил Саморядов.

Он выпил, закусил одной из трех шоколадных конфет, валявшихся на столике.

Тут в купе заглянула проснувшаяся наконец Матильда.

– Можно к вам?.. – И набросилась с упреком на сестру: – Ты чего меня не разбудила?

– Мати, ты так сладко спала, что я не рискнула прервать твой сон…

Матильда бросила взгляд на столик, где стояли тарелки с остатками еды.

– Вы уже поели? – спросила она.

Звездинцев любовно взглянул на Матильду, она ему нравилась, и когда он смотрел на ее привлекательное лицо, то на время переставал думать о том, что с ним случилось.

– Не волнуйтесь, дорогая, я сейчас вызову рыжую бестию, и она вас покормит, – сказал он. – В лучшем виде!

И нажал кнопку вызова проводниц.

– Ты не представляешь, что тут было! – воскликнула Наташа, одарив благодарным взглядом вставшего на ее защиту Саморядова.

И рассказала сестре о том, что они пережили, пока та крепко спала.

Утомившись от безделья и созерцания телеканала «Россия Ноль», где героем всех его сюжетов являлся президент Трутин, старуха из седьмого купе отправилась к проводницам.

– Девочки, у вас есть что-нибудь почитать? – спросила она. – Не могу праздно сидеть…

Вопрос старухи не удивил проводниц. С подобной просьбой до старухи приходили и другие пассажиры.

– Есть Евангелие, – сказала Ангелина.

– Нет, это не по мне… – покачала головой старуха. – Я родилась и выросла в Советском Союзе, где религия не была в почете и считалась пережитком прошлого. Мы все были атеистами, я такой и остаюсь. И мне уже поздно менять убеждения.

– И вам никогда не хотелось покаяться? – спросила Валентина.

– Перед кем?

– Перед Господом…

– Как я могу перед ним каяться, если я в него не верю? – поджала губы старуха. – Значит, кроме Евангелия, почитать нечего…

– Есть еще самоучитель игры на баяне… рассказы Чехова. Хотите?

– Хочу! – обрадовалась старуха. – Давно не перечитывала Чехова…

Валентина порылась в большой картонной коробке, стоявшей у нее в ногах. Извлекла оттуда небольшой томик А. Чехова в твердой синей обложке. Протянула его старухе.

– Спасибо, – улыбнулась та. Раскрыла книжку, полистала ее и прочла вслух одно из названий: – «Дама с собачкой». Чудесно!

– Значит, вы не верите в Бога? – спросила Ангелина.

– Нет.

– А кто же тогда всё создал на Земле? Всё живое и неживое?

– Это был процесс… эволюции, – сказала старуха, проработавшая большую часть своей жизни акушеркой в рядовой больнице, и застеснялась слова «эволюция», прозвучавшего в ее устах.

Ангелина пристально взглянула на старуху.

– Может, «эволюция», как вы выражаетесь, и есть Бог?

– Может быть, – согласилась старуха. – По крайней мере, это не дядька с усами и бородой, который всех знает, обо всем понимает и чьи изображения висят в храмах… – И перед тем, как покинуть купе, попросила проводниц: – Девицы-красавицы, принесите мне чай с лимоном, а для моей малышки апельсиновый сок и пирожное.

– Разве девочка ваша? – сухо поинтересовалась Ангелина, которой явно был не по душе атеизм старухи. – Насколько нам известно, она вам чужая.

– Теперь моя. Ведь ей больше не доведется увидеть ни родную мать, ни отца… Ужасно погибнуть в таком возрасте, так ничего толком и не узнав в этой жизни. И я хочу, чтобы она чувствовала любовь к себе, чувствовала, что она тут не одна… По крайней мере пока мы едем до станции N.

– Может, принести еще что-нибудь, кроме чая, сока и пирожного? – спросила доброжелательная Валентина.

– Ну, если только пару конфет… Иначе малышка не захочет обедать.

С благостной улыбкой на лице, прижимая к груди книжку с рассказами А. Чехова, старуха пошла в свое купе.

На пути у нее встал майор Черкизов, шедший с полотенцем на плече из туалета, расположенного в конце вагона. На нем были форменные брюки и майка красного цвета без рукавов. Майору не нравилось, что старуха постоянно улыбается. Он вообще с подозрением относился к улыбающимся людям. В нынешних обстоятельствах пассажиры должны мучиться, страдать, ведь они отлучены от реальных дел, от реальной жизни. И не ходить по вагону, как старуха, с блаженной улыбкой на лице. Да еще с томиком А. Чехова в руках! Тоже мне, нашла время для чтения!

– Женщина! – обратился он к старухе. – Зайдите минут через десять в третье купе, надо поговорить. У меня есть вопросы. – И только после этого отпустил ее.

Старуха, охочая до общения, дошла до своего купе, положила книжку с рассказами Чехова возле своей подушки. Поцеловала в макушку девочку, рисовавшую цветными карандашами на листе бумаги слона.

– Деточка, – сказала она малышке, – я отлучусь на короткое время, а потом будем пить сок. Я заказала тебе пирожное и конфеты…

Девочка, увлеченная рисованием, молча кивнула. Ей нравился нарисованный ею слон. Скорее всего, это был слоненок, неуклюжий, с кривыми бивнями, с торчащими в разные стороны ушами.

Майор Черкизов, готовясь к приходу старухи, надел рубашку с галстуком и сверху форменный китель.

Сосед его, Шнягин, у которого после сообщения начальника поезда, что все находящиеся в вагоне люди мертвы, случился нервный тик, со скорбным лицом наблюдал за тем, как майор одевается. При этом Шнягин все время подмигивал левым глазом. Желая избавиться от тика, несчастный пил какие-то таблетки от нервов, не помогло. Потом вместе с Черкизовым выпил две стопки водки (хотя был непьющим), надеясь, что водка расслабит мускулатуру лица – так обещал Черкизов. Тоже не помогло. Потом, закрывшись в туалете, скрытно от всех бил себя по щекам – так посоветовала женщина с крашенными в черный цвет волосами из девятого купе. Но и это не способствовало устранению тика. Наоборот, когда Шнягин увидел в туалете в большом зеркале мужское лицо неизвестного происхождения (кажется, это был начальник поезда), лицо крупное, как на экране телевизора (оно коротко мелькнуло и исчезло), тик стал чаще. Глядя на свое отражение в зеркале, глупо, можно сказать, подмигивавшее ему, Шнягин чуть не разрыдался. Но сдержал себя. Высокое положение обязывало, а уж когда за вами подглядывают в туалете, тем более нельзя давать слабину. Одним словом, сейчас Шнягин глядел на Черкизова и сопровождал подмигиванием каждое действие майора.

– Сегодня вечером… хотя черт его знает, когда здесь вечер… надо опять выпить водки, – заявил Черкизов, обращаясь к Шнягину, – это непременно должно тебе помочь!

Тут раздался стук в дверь, и в купе заглянула старуха. Блаженная улыбка по-прежнему блуждала на ее лице.

– Можно?

– Заходите, – сказал Черкизов.

А Шнягин два раза подмигнул старухе. И подмигнул вроде призывно, так, по крайней мере, подумалось той. Что, следует сказать, немало озадачило старую женщину. Последний раз мужчины призывно подмигивали ей лет сорок назад, а то и больше.

– Присаживайтесь… – предложил Черкизов, освобождая место на своем диване и пересаживаясь на диван к Шнягину.

Старуха села.

– Так о чем вы хотели поговорить со мной, молодой человек? – спросила она у Черкизова.

– Судя по тому, что вы постоянно улыбаетесь, у вас все хорошо? – поинтересовался тот.

– Все хорошо, – согласно кивнула старуха.