В немалой степени приходу Саморядова на работу в школу на должность учителя рисования способствовали его внутренние терзания, связанные с тем, что он заставил Лену сделать аборт, в результате чего была оборвана зарождающаяся человеческая жизнь. Саморядову думалось, что его работа в школе с детьми в какой-то степени смягчает его вину.

Саморядов перевернулся на другой бок. В очередной раз в памяти стали возникать отдельные эпизоды того дня, который он провел на Лубянской площади у Соловецкого камня. Он вспомнил себя говорящим у микрофона, увидел множество глаз, смотревших на него. Вспомнил, что когда отошел от микрофона с чувством выполненного долга, то достал из кармана блокнот и карандаш. Ему страстно захотелось зарисовать некоторые лица из числа присутствовавших на акции граждан, лица, полные благородства и решимости. И вот тут ему на глаза попался тот парень в бейсбольной кепке, который с ненавистью смотрел на него. У Саморядова возникло желание, в противовес благородным лицам, зарисовать и это лицо, лицо стукача и противника всех этих интеллигентных, неравнодушных женщин и мужчин. Саморядов стал зарисовывать лицо парня, и тому это не понравилось. Наверное, он подумал, что при совершении им каких-либо провокационных действий в толпе митингующих рисунок вполне может стать чем-то вроде доказательства его присутствия на акции и причастности к провокации. И, вероятно, по этой причине парень в бейсбольной кепке крутил головой, отворачивался от Саморядова. Но уйти не спешил. Возможно, не мог, в силу того, что выполнял указание начальства и следил за кем-то из тех, кто находился поблизости. Завершив набросок, Саморядов принялся рисовать других… И вновь в его памяти возник эпизод, когда он, выйдя с покупками из супермаркета, почувствовал, что кто-то идет за ним по пятам. Не сразу Саморядов сообразил, что это тот самый неприятный парень, которого он видел на Лубянке. Правда, теперь на голове у того была не бейсболка, а какая-то дурацкая вязаная шапочка – видимо, для конспирации… Потом последовал проход к подъезду дома, в котором Саморядов жил, и удар чем-то тяжелым по затылку… «Почему он мне нанес удар, как выяснилось, обрезком трубы? – задавал себе вопрос Саморядов. – Чтобы забрать рисунок со своим изображением?.. Неужели только из-за этого?»

После очередной попытки восстановить некоторые детали последнего дня своей жизни, Саморядов стал размышлять о том, каким образом, находясь в вагоне, где не работают смартфоны и стоят часы, получать информацию о ходе времени. Казалось бы, зачем ему в нынешних реалиях знать ход времени? Но, как это ни покажется странным, Саморядову хотелось знать течение суток, когда утро переходит в день, а день в ночь. Без знания этого ему просто было не по себе. Просидеть в безвременье оставшиеся пять – или сколько там? – суток было мучительно. Если бы за окном был нормальный световой режим, было бы проще. Что бы такое придумать, размышлял он, чтобы определить точку отсчета и последующую фиксацию времени? Саморядов вспомнил, что у него в бумажнике лежит карманный календарь на текущий месяц. Можно в нем зачеркивать числа. Но как рассчитать, когда сутки начались и когда они закончились?.. Так ничего и не придумав, Саморядов уснул.

Наташа проснулась первая. Убедившись, что Матильда еще спит, она лежала некоторое время без движения, слушая стук колес, который аккомпанировал ее невеселым мыслям. Думая о дочери, муже, о других близких, она уже не плакала, а лишь тяжело вздыхала, понимая, что ничего изменить нельзя и дальнейшая жизнь ее родных пройдет без нее. Ей захотелось взглянуть на портрет дочери, нарисованный Саморядовым, он стоял на столике напротив ее головы, прислоненный к стакану. Но она не решилась включить ночник, чтобы не будить Матильду, и отложила момент любования лицом дочери до той минуты, когда сестра проснется.

Наташа поднялась с дивана, надела платье. На ощупь нашла полотенце, мыло, зубную щетку и отправилась в туалет умываться.

Уже в туалете, когда она поднялась с унитаза и оправила платье, Наташа вдруг увидела в зеркале напротив мужское лицо, крупное, как на экране телевизора, которое неотрывно смотрело на нее в течение нескольких секунд. Сообразив, что за ней наблюдают в самый неподходящий момент, Наташа схватила полотенце и, хотя платье уже скрывало ее бедра, прикрылась полотенцем поверх него. Кроме того, она хотела выказать недовольство мужчине за то, что он подглядывает, но тот уже исчез. И Наташа увидела в зеркале лишь свое раскрасневшееся сердитое лицо. Оценив свой возмущенный вид, Наташа невольно рассмеялась. Эта сцена неожиданно улучшила ее настроение. И действительно, ей казалось смешным в ее положении, положении женщины, уже не числящейся в живых, – так остро реагировать на мужчину в зеркале, заставшего ее в неприглядном виде.

Она почистила зубы, умылась. Опять рассмеялась, глядя на себя в зеркале. И, вытерев полотенцем лицо, покинула туалет.

Когда она вышла в коридор, путь ей неожиданно преградил Костян, словно караулил ее за дверью. К удивлению Наташи, лицо его после долгого пьянства не было помятым, как это бывает у перепивших людей на следующее утро, а выглядело гладким и свежим. И глаза его сияли, что свидетельствовало об отсутствии головной боли после перепоя. Видимо, проявился эффект восстановления, подумала Наташа, как это произошло со сломанными пальцами у бухгалтера.

– Как дела, коза? – поинтересовался Костян.

– Нормально, – ответила Наташа.

– Погодь! – удержал он ее. – Есть разговор… Ты чувиха клевая, я тоже не пингвин… Следовательно, что?.. Давай перепихнемся! Уж коли мы попали в жмурики, чего время терять? Нам теперь все можно. Ну? Что скажешь, коза?.. Соседа я отправлю в тамбур покурить, а мы с тобой в это время шлеп-шлеп…

– Я подумаю… – сдержанно ответила Наташа.

И, сдвинув Костяна ладошкой в сторону, устремилась к своему купе. Костян после короткого раздумья последовал за нею.

В коридоре было на редкость оживленно. Пока Наташа шла к себе, ей встретилось несколько человек. Первой была одна из двух женщин, занимавших девятое купе. Худая, с крашенными в черный цвет волосами, в пестром платье. Она стояла с полотенцем на плече спиной к окну, в ожидании, когда освободится туалет. Взгляд ее был задумчив.

– Будьте внимательны в туалете… – сказала Наташа, поздоровавшись с ней, но не объяснила, что она имеет в виду. А имела она в виду появление в зеркале мужского лица, наблюдавшего за ней.

Женщина же в пестром платье решила, что в туалете какие-то неполадки, может, с перебоями идет вода из крана или плохо работает сливной бачок. Неужели и за пределами жизни сантехника такое же говно?! – подумала она.

Затем Наташа увидела старуху. Та стояла в дверях своего купе и с благостным выражением на лице наблюдала за Соней. Девочке было тесно в замкнутом пространстве, ей хотелось свободы, хотелось двигаться, прыгать, и она в очередной раз выбралась в коридор, где выгуливала свою куклу, что-то громко обсуждая с нею. Судя по улыбке, не сходившей с лица старой женщины, она либо не понимала, что отныне находится в числе умерших, либо испытывала нечто похожее на радость оттого, что завершилась ее долгая и во многом непростая жизнь.

Наташа поздоровалась со старухой, а малышку погладила по головке и, почувствовав тепло, исходящее от затылка девочки, подумала: неужели и в промежуточном мире тела имеют температуру, как и в мире живом?

Потом ей встретился бухгалтер, возвращавшийся из головы вагона, от проводниц. В руках он держал Евангелие.

– Вот, – сказал он, первым поздоровавшись с Наташей, помня, что она была в числе тех, кто спас его от майора Черкизова, – я ходил к проводницам, искал что-нибудь почитать… Они дали мне вот это… – И бухгалтер показал Наташе обложку книги. – Теперь есть чем себя занять до приезда на станцию N…

Все это время Костян вразвалочку следовал за Наташей, стараясь держаться на некотором расстоянии и делая вид, что прогуливается по вагону сам по себе, с целью размять ноги. Со встречными пассажирами он шутовски раскланивался. Девочку тоже погладил по головке, но погладил так, формально, на всякий случай, к малым детям он был равнодушен. При этом, следует сказать, девочек он воспринимал более снисходительно, чем мальчишек. «Из этих сикух, – объяснял он приятелям, – иногда вырастают клевые телки!»

Наташа, обнаружив, что Костян идет следом, проскользнула в свое купе и закрыла дверь на запор. В купе по-прежнему было темно. За окном катилась все та же непроницаемая зловещая тьма.

Матильда все еще спала, при этом что-то бормотала во сне, видимо, реагируя на какие-то события, имевшие там место.

Не торопясь будить сестру и не желая сидеть в темноте, Наташа мучительно соображала, как ей быть дальше. Костян, с большой долей вероятности, постучится в дверь. И пока это не случилось, она решила перейти в соседнее купе, под защиту Саморядова и Звездинцева. Благо перед тем, как зайти к себе, она видела полоску света, падающую оттуда через приоткрытую дверь.

Наташа вышла в коридор, без стука открыла дверь в купе соседей. И тут же прикрыла ее за собой.

– Прошу извинить меня за неожиданное вторжение, – сказала она волнуясь, – но меня преследует вчерашний ухажер…

– Входите-входите, душа моя! – воскликнул Звездинцев, проснувшийся получасом ранее в дурном настроении. Но, увидев Наташу, ее милое личико, прелестную улыбку, тут же забыл о своих неприятных мыслях и заметно повеселел.

Саморядов, безуспешно пытавшийся развеселить артиста после того, как они проснулись, привели себя в порядок и заказали чай с лимоном и бутерброды с ветчиной на завтрак, рад был появлению Наташи. И не только потому, что приход ее подействовал на Звездинцева благотворно, он сам испытывал чувство влечения к этой молодой обаятельной женщине. Ему казалось, что они с Наташей родственные души и что она тот человек, которого хорошо иметь рядом в столь печальных обстоятельствах, в каких они оказались.

– Чего он от вас хочет? – спросил артист.

– Даже не знаю, как вам сказать…

– Говорите, здесь все свои.

– Он предложил мне переспать с ним, – потупившись, призналась Наташа.

– Он опять пьян?

– Да нет…

– У него губа не дура! – воскликнул Звездинцев.

– У него мания величия… – неприязненно заметил Саморядов.

И тут раздался стук в дверь. Все трое переглянулись.

– Да-да! – отозвался артист, понимая, что молча отсиживаться не имеет смысла.

Дверь медленно отъехала в сторону, и в проеме появилась бритая голова и широкие плечи Костяна.

– Всем привет! – ощерился он.

– Привет-привет…

– Кто мне скажет, который час? – спросил Костян. – Мой будильник не работает, а за окном тьма, как у негра в жо… – Он не договорил.

– В этом поезде у всех часы не работают, – объяснил Звездинцев.

Костян стоял в дверях и не уходил.

– Не хотите принять меня в свою компанию? – спросил он. – В картишки перекинемся! Я чувак веселый, скучать вам не дам…

Звездинцев покачал головой.

– Видите ли, товарищ, нам не до веселья… К тому же у нас важный разговор, и присутствие посторонних нежелательно… Вам же я советую – говорю это на правах старшего, – раз уж все мы оказались в числе умерших, подумать о своем прошлом, перелистать его наедине с самим собой, осудить все то дурное, что имело в нем место… Глядишь, и на душе станет легче.

У Костяна заходили желваки на скулах.

– Ты кто, поп, чтоб проповеди мне читать? – проговорил он, обращаясь к Звездинцеву на «ты». – Поп, насколько мне известно, в десятом купе окопался!

– Послушай, приятель! – вмешался Саморядов. – Тебе сказали, у нас важный разговор, и нам хотелось бы остаться втроем…

Костян хмуро оглядел всех троих. Задержался взглядом на Саморядове, тот был ему особенно неприятен как возможный соперник. И дамочка, на которую он глаз положил, судя по выражению ее глаз, смотрела на Саморядова с явным интересом, это обстоятельство сразу отметил Костян. Он был человек грубый, малообразованный, но далеко не глупый.

–Значит, говорите, у вас важный базар? – усмехнулся он. Ему явно не хотелось покидать свое место в дверях. – Понял я вас, жабы тухлые! Но скажу вам так: зря кудахтать будете! Всё, п…ец! Кончилось ваше время!

Зависло молчание. Все трое неприязненно смотрели на Костяна.

– Кажется, вы вчера перепили, гражданин… – заметил Звездинцев.

Но Костян пропустил его слова мимо ушей. Его интересовала только Наташа.

– Слышишь, ты, коза, – обратился он к ней, – выйди в коридор, пошептаться надо…

– Она не выйдет, – ответил за Наташу Саморядов.

У Костяна зло сузились глаза.

– Тогда выйди ты…

– Пошли.

Саморядов вышел за Костяном в коридор и прикрыл за собою дверь, чтобы Наташа и Звездинцев не стали свидетелями потасовки, если таковая произойдет. Он прикинул свои силы и подумал: вряд ли он сумеет одолеть этого здорового бугая один на один, у того кулаки – каждый с небольшую дыню.

Саморядов огляделся по сторонам в поисках кого-либо, кто мог бы в случае потасовки оказать ему помощь. По левую сторону, в паре метров от него, у окна стоял лысый человек, сосед бухгалтера по купе, и, хмуря брови, смотрел в темноту. Чего он там хотел увидеть, было непонятно. С таким же успехом он мог пялиться в окно у себя в купе. Саморядову хватило одного взгляда, чтобы понять, что лысый – не боец и, в случае чего, ему не помощник.

С правой стороны, напротив двери второго купе, делала зарядку девушка спортивного вида. До этой минуты она как-то мало попадала в поле зрения Саморядова. «Эта, хоть и девица, но может вмешаться», – подумал он, глядя на мускулистые руки девушки и на то, как она умело машет в воздухе кулаками.

Еще дальше, в начале вагона, он увидел торчащий из служебного купе округлый зад одной из проводниц, та, видимо, протирала мокрой тряпкой пол или что-то собирала, рассыпавшееся под ногами. В остальном же коридор, еще полчаса назад оживленный, был пуст.

– Значит, так, бажбан… – проговорил Костян, глядя Саморядову в глаза. – Козу буду жарить я… А ты будешь крутить Дуньку Кулакову, глядя на своего соседа…