– Разве такое возможно? – поморщился майор. – Вам сказали, что вы умерли, вас везут неизвестно куда, и вам хорошо?

– Смерть – естественное завершение жизни человека, – заметила старуха, – все люди смертны, и, следовательно, не имеет смысла горевать. Пусть горюют те, кто теперь будет жить без нас… – Старуха была явно не глупа, хотя и простовата на вид.

Шнягин опять два раза подмигнул ей.

– Вот видите, и ваш попутчик согласен со мною…

– Мой попутчик огорчен, что в силу случившегося не смог присутствовать на заседании Совета министров, – объяснил Черкизов. – У него тик на нервной почве.

– Да что вы! – Старуха по-прежнему улыбалась. – А мне показалось, что он подмигивает мне с определенными намерениями… Вот я дура старая!

Черкизов вновь поморщился, словно у него разболелся зуб.

– Ваше имя, отчество? – спросил он.

– Мария Ивановна… Почему это вас интересует?

Тут Шнягин опять подмигнул старухе.

– Нет, он явно проявляет ко мне интерес… – сказала та.

– Вы преувеличиваете, уважаемая… – заметил Черкизов. И неожиданно спросил: – А что вы думаете о положении в России?

– Я? О положении в России? – Удивилась старуха и натянула подол платья на свои, как ей показалось, чрезмерно оголенные колени в темных чулках. – Ничего не думаю… Бессмысленно думать о чем-либо, когда вы оказались за дверью. Пусть об этом думают те, кто там остался.

Улыбка, не сходящая с лица старухи, все больше раздражала Черкизова, не нравился ему и ход ее мыслей.

– Являетесь ли вы членом какой-либо партии? – спросил он.

– В советское время я была членом КПСС, и мне этого хватило на всю оставшуюся жизнь… В тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году, когда наши танки вошли в Прагу, я хотела в знак протеста выйти из партии… Но побоялась, побоялась, что выгонят с работы… А то и привлекут к суду за антисоветский образ мыслей… А у меня на руках были малолетняя дочь, старая мать… Послушайте, – старуха опять обратила внимание на подмигивания Шнягина, – этот мужчина опять мне подмигивает!

– Я же вам сказал, это результат нервного срыва.

Старуха покачала головой:

– А я думаю, он одобряет мой образ мыслей относительно событий в Чехословакии, – заявила она. И тут же себя остановила: – Хотя нет… В шестьдесят восьмом году он еще был глупым ребенком и вряд ли помнит те события… – И обратилась к Шнягину: – Уважаемый, вы мне подмигиваете, потому что разделяете мои мысли, или как?

Шнягин что-то промычал неразборчивое в ответ, но интонация у него была страдающая.

Черкизов снял с крючка полотенце и накрыл им голову и лицо Шнягина, чтобы тот не отвлекал своими подмигиваниями старуху.

Шнягин покорно принял это, сидел, не снимая полотенце с головы.

А фээсбэшник продолжил свои вопросы:

– Как вы оцениваете поведение молодежи, устроившей беспорядки в Москве накануне выборов в городскую думу?.. Вы были в те дни, как говорится, еще в строю и наверняка имеете мнение по этому вопросу.

– Беспорядков не было… Я живу в центре города и ходила в магазин за продуктами, когда по улицам бродила молодежь… Какой-то мальчишка, лет восемнадцати, плюнул в сердцах солдату Росгвардии на ботинок и, как потом сообщили по телевидению, получил за это год колонии.

– Что вы говорите, уважаемая! Беспорядки были! – плаксиво отозвался из-под полотенца Шнягин. – У нас в подъезде бузотеры навалили целую кучу, и это при том, что подъезд стоит на охране и в нем сидит консьержка!

– Вероятно, это какой-то бомж отличился, случайно проникший к вам в подъезд. Молодежь на улицах была воспитанная, образованная, не способная на такие гадости… – Старуха по-прежнему сидела с улыбкой на лице. – Я рада, друг мой, что наконец услышала ваш голос, – сказала она Шнягину, который из-под полотенца не видел выражения ее лица.

Черкизов одобрительно взглянул на Шнягина, но полотенце с его головы снимать не стал.

– Ну вот, вы опять улыбаетесь… – сказал он старухе.

– Мне хорошо, – ответила та, – и я не злюсь, подобно вам.

Черкизов дернул головой:

– Разве может быть хорошо в этом поезде?!

– Вам виднее…

Понимая, что от старухи мало проку и ее не удастся вытянуть на откровенный разговор по поводу того, что происходит в стране, в результате чего можно было бы применить к ней жесткие меры, а именно – сломать ей пару пальцев щипцами, Черкизов разочарованно махнул рукой.

– Ладно, иди, старая, к себе, скучно с тобой…

Он стянул полотенце с лица Шнягина, и тот пару раз как бы опять подмигнул старухе.

– А вы греховодник, друг мой! – весело заявила старуха Шнягину.

И с той же неизменной улыбкой покинула купе.

Старуха шла по коридору к себе и думала: чего этот человек в форме от нее хотел? У всех у нас последняя дорога, а он выясняет, как я относилась к беспорядкам в Москве. Чудные всё же бывают люди! – засмеялась она и с радостью подумала о том, как придет сейчас в свое купе, выпьет чаю, ляжет на диван и возьмет в руки книгу с рассказами А. Чехова.

Лысый мужчина, сосед бухгалтера, долгое время пребывающий в депрессии от сознания того, что он мертв и его место в жизни займет кто-то другой, кто станет спать с его женой, жить в его квартире, трогать его вещи, решил сходить к отцу Иоанну на исповедь. Он надеялся услышать от священника нечто утешительное, отчего его душе станет легче и оставшееся время в пути до станции N он не будет так сильно страдать.

В коридоре лысому встретился Саморядов, возвращавшийся из туалета в конце вагона.

– Извините, товарищ, – обратился к нему лысый, – вы, вероятно, на меня обиделись?

– Я? Обиделся? – удивился Саморядов. – Почему я должен на вас обижаться?

Лысый замялся.

–Видите ли, я находился тогда в коридоре, стоял у окна, когда этот…– он долго подыскивал нужное слово,– когда этот громила пырнул вас ножом… Мне следовало вмешаться, поддержать вас, но я не сделал этого…

– Вот вы о чем… К счастью, все обошлось, – сказал Саморядов. И провел ладонью по той части своего живота, куда пришелся удар.

– Понимаете, я попросту струсил, – продолжал лысый заискивающим тоном. – Я вообще по натуре человек несмелый… Еще в школьные годы я уходил в сторону, когда мои ровесники начинали драться… Но иногда бывают такие обстоятельства, когда нужно вмешаться… Как-то мы возвращались с моей будущей женой из театра, и нам дорогу преградили два уголовных типа. Мне пришлось вступить с ними в борьбу, и, представляете, они убежали… Я долго себя потом за это уважал… А тут… когда он вас… У меня вообще голова идет кругом в этом вагоне…

– Не будем о грустном, – успокоил лысого Саморядов.

– Позвольте представиться, – сказал тот, – Ростислав Грыжин… искусствовед…

– Саморядов, художник…

– Очень, очень рад. Я пишу рецензии на театральные спектакли, на кинопремьеры, – продолжал рассказывать о себе лысый. – Освещаю, так сказать, текущий процесс… А сейчас иду к отцу Иоанну, – объяснил он свое нахождение в коридоре, словно Саморядов интересовался его передвижениями по вагону. – В общем, прошу простить меня за то, что не вмешался и сбежал.

Саморядов пошел к себе, а Грыжин постучался в десятое купе.

– Войдите! – донеслось из-за двери.

Грыжин, прежде чем войти, просунул осторожно голову внутрь, а уж потом вошел.

Священник стоял у стола, спиной к двери, и что-то жевал. Он накрыл тарелку с едой салфеткой и только после этого повернулся к посетителю.

– Присаживайтесь, сын мой, – пригласил он Грыжина.

Купе отца Иоанна было одноместным, но во всем остальном оно походило на все другие купе – такой же стандартный диван, такой же светильник под потолком, телевизор над дверью, и такая же беспросветная тьма за окном. На столе лежала Библия в темном переплете с золотым тиснением.

Грыжин присел на краешек дивана ближе к двери, словно собирался в случае чего сбежать. Отец Иоанн утер носовым платком рот и присел рядом.

– Слушаю вас, сын мой…

– Мне плохо, святой отец… – не стал ходить вокруг да около Грыжин, а сразу начал с главного: – Плохо оттого, что я умер… И больше не увижу своих близких… Не увижу солнца, деревьев в лесу, закатного неба…

И глаза его увлажнились от слез.

– Будьте мужественны, сын мой, – в ответ на его слезы проговорил отец Иоанн. Голос у священника был певучий, приятный. – Расскажите мне, что явилось причиной вашей смерти?

– Точно не знаю… Помню только, что утром в час пик я стоял на станции метро у края платформы в ожидании поезда… Я спешил в редакцию… Электричка уже появилась из тоннеля, а дальше… дальше – темнота… Начальник поезда сказал, что будто бы меня столкнули вниз на рельсы… Случайно… Но я этого не помню.

– Теперь уже неважно, что стало причиной смерти, – проговорил отец Иоанн, – главное: как прошла ваша жизнь. Те дела и мысли, плохие и хорошие, с которыми вы предстанете перед Отцом нашим, Господом Богом.

Тем временем в девятом купе две немолодые женщины в пестрой одежде – одна с крашенными в черный цвет волосами, другая с волосами, крашенными в цвет меди, – оказавшиеся по воле случая в данном вагоне, пили чай и обсуждали случившееся несколько минут назад.

А случилось вот что. Костян, в очередной раз заловив в коридоре Наташу, предложил ей переспать с ним. «Не прикасайтесь ко мне! – попросила Наташа. – Вы мне неприятны». Наташа намеренно обращалась к Костяну на «вы». «А ты глаза закрой», – предложил тот. «Дурак!» – заявила в ответ Наташа.

Сцена происходила в коридоре перед открытой дверью купе, где находились немолодые женщины в пестрой одежде. Та, у которой были черные волосы, посмотрела из купе на Костяна. «Оставь девушку в покое!» – потребовала она. Ее решительный вид, учительский голос озадачили Костяна, и он выпустил Наташу из рук. Та тут же убежала. «Если у тебя играют гормоны и тебе невмоготу, – продолжала женщина с черными волосами, – можешь воспользоваться мною… моим телом… – неожиданно заявила она. – А эту, молодую, не мучай». – «Тебе сколько лет, тетка?» – растерялся Костян. «Какая разница? Пятьдесят», – ответила женщина. «Ты же старая!» – возмутился блатной. «А ты… глаза закрой, как предлагал девушке!» – сразила женщина Костяна его же оружием. «Да пошла ты!» – отмахнулся тот и удалился.

Теперь женщины обсуждали эту сцену.

– И ты бы переспала с ним, если бы он изъявил желание? – спрашивала женщина с волосами, крашенными в цвет меди.

– Конечно.

– С этой уголовной рожей?! – Медноволосая была потрясена. – А как же твой муж?

– Таня, ты о чем? Ты забыла, в каком поезде мы находимся? Я умерла на операционном столе… А с мужем развелась пять лет назад.

– У этого блатного кривые зубы, к тому же от него неприятно пахнет… – Не могла успокоиться женщина с волосами цвета меди.

– Плевать! Я много раз ложилась под своего мужа без всякого желания совокупляться с ним, – сказала женщина с черными волосами. – Главное – чтобы этот блатной отстал от этой милой девушки…

– Ты меня удивляешь, Юля, – заявила медноволосая.

– Это хорошо или плохо?

– Сама не знаю…

И обе дружно засмеялись.

– А не выпить ли нам вина? – предложила медноволосая.

Возбужденная вернулась Наташа в свое купе.

– Что случилось? – спросила Матильда.

– Опять этот уголовник приставал ко мне…

Посовещавшись, как быть и что следует предпринять, чтобы отвадить назойливого Костяна от Наташи, сестры отправились за советом к Звездинцеву и Саморядову.

Мужчины перед этим, насытившись разговорами, от которых почувствовали усталость, надолго замолчали. Одно дело проводить сутки с близкими людьми, другое – коротать время в компании малознакомого, пусть и приличного человека. Оба сидели, откинувшись на спинки диванов, и, казалось, дремали.

– Можно к вам?.. – заглянула в купе Матильда.

Звездинцев тут же ожил, зашевелился, пришел в себя, предложил Матильде место на диване рядом с собой. Саморядов последовал его примеру, предложил Наташе сесть на диван возле него.

– Чем порадуете, милые дамы? – спросил артист.

Первой заговорила Матильда:

– Костян опять приставал к Наташе, поймав ее в коридоре…

– Судя по всему, – вздохнул Звездинцев, – он серьезно запал на вашу сестру… Вот перпетуум-мобиле!

Саморядов сочувственно посмотрел на сестер.

– А что, если прибить этого гада в туалете? – предложил он в шутку.

– Хорошо бы, но… Через полчаса этот тип возродится, как феникс из пепла… – заметил Звездинцев.

– Для феникса у него слишком пошлая физиономия.

Матильда долго мялась, прежде чем решилась озвучить мысль, с которой они с сестрой явились в купе к мужчинам:

– Быть может, нам на некоторое время разделиться с Наташей, и одной из нас поменять купе? Я перейду к Антону Петровичу, а Павел – к Наташе? Только на время! – добавила Матильда, боясь, что ее неправильно поймут. – Увидев, что Наташа не одна, а с мужчиной, Костян, я думаю, перестанет ее преследовать…

Саморядов оглядел всех троих.

– А что, неплохая идея…

Его грела мысль провести некоторое время наедине с Наташей. Наташа с каждой встречей нравилась ему все больше и больше. При этом Саморядов, следует сказать, неоднократно обращался в мыслях к жене. «Прости, Катя!» – внутренне взывал он.

– Антон Петрович. – Матильда взглянула на Звездинцева. – Вы не возражаете, если некоторое время я проведу в вашем купе?

– Что вы, душа моя. Почту за честь!

В эту минуту без стука открылась дверь, и на пороге появился майор Черкизов.

– У вас нет лысого из восьмого купе? – спросил он. – Ищу и не могу его найти.

У майора были красные глаза, ворот рубашки распахнут, рот кривился. Судя по всему, он был пьян. Было в его внешнем виде что-то от облика загулявшего беса – так подумалось Саморядову, и он пожалел, что нет возможности сию минуту зарисовать лицо майора.

Саморядов хотел было сообщить фээсбэшнику, что встретил лысого в коридоре, тот шел на исповедь к отцу Иоанну, но промолчал.

– Чем занимаетесь? – спросил Черкизов, оглядывая всю компанию. – Предаетесь разврату? Двое на двое? Разумно!