– Я повешу этот портрет у себя в изголовье, – сообщила Наташа, прижимая рисунок к груди. – У меня в смартфоне есть несколько фотографий Маши, но смартфон, увы, не работает. И я не могла любоваться моей девочкой… А теперь смогу.

Тут за стенкой послышался отчаянный вопль, и через секунду-другую в дверь купе громко постучали ногой.

Наташа испуганно подалась назад. Матильда устремила воинственный взгляд на дверь. Все подумали, что это опять явился Костян.

– Ну, кто там еще?! – спросил Саморядов, решительно настроенный после коньяка, и открыл дверь.

Но за дверью стоял не Костян, а мужчина с темной копной волос, которого Саморядов видел в восьмом купе.

Бледное лицо мужчины было искажено от боли, он держал на весу обе руки. Кисть правой руки была деформирована. Кровь капала с нее на пол.

– Что случилось? – спросил Саморядов.

– Умоляю, помогите! – выдохнул мужчина. – Он сломал мне пальцы…

– Кто?

– Он, он! – Мужчина в ужасе бросил взгляд налево от себя.

И тут возле него появился майор, сосед Шнягина.

– Простите, что происходит? – Звездинцев выдвинулся в коридор и отважно встал между мужчиной с копной волос и чекистом.

– Он враг народа! – воскликнул фээсбэшник, указывая на мужчину с окровавленной рукой. – Иностранный агент!

– Вы что-то перепутали, господин хороший, сейчас не тридцать седьмой год, а две тысячи девятнадцатый! – ответил Звездинцев.

– Враги народа были, есть и будут всегда, а не только в сталинское время. И надо оберегать от их козней Россию, – заявил чекист невозмутимо, словно он не пальцы человеку сломал, а карандаш при заточке.

– Перестаньте! – нахмурился Звездинцев. – Это не вы должны решать, враг он народа или нет, это должен решать суд.

– Суд и решит, – гнул свою линию чекист.

– Господин… не знаю, как вас величать?..

– Майор Черкизов.

– Так вот, господин майор… Вы забыли, что все мы мертвы. И этого человека ждет только суд Божий. А Божий суд с чекистами не советуется.

– Это вы все мертвы, а я жив! Жив! – убежденно заявил майор.

– И все же оставьте этого несчастного в покое, – поддержал артиста Саморядов и помог Звездинцеву увести пострадавшего в купе.

После чего закрыл перед носом майора дверь.

– Присядьте… – Артист указал пострадавшему на диван.

Несчастный сел, рука его продолжала сильно кровоточить.

– Милые дамы, – обратился к сестрам Звездинцев, – возьмите на вешалке полотенце и перевяжите человеку руку… Только сперва обмойте рану коньяком…

Матильда и Наташа занялись рукой пострадавшего. Чтобы не лить коньяк на пол, стали обмывать рану над тарелкой из-под фруктов.

– Что произошло? – спросила Матильда.

Мужчина, увидев, что он находится среди людей, которым может доверять, немного успокоился. Хотя и продолжал страдать от боли.

– Майор меня допрашивал… При этом колол щипцами орехи и ел их. Потом схватил мои два пальца, сунул их в щипцы и сдавил что было силы. У меня потемнело в глазах от боли, когда хрустнули суставы.

Сестры заохали.

– Садист! – констатировал Звездинцев.

– Простите, а за каким чертом вы пошли в его купе? – поинтересовался Саморядов. – Вы, кажется, в восьмом номере едете… И с чего это он стал вас допрашивать?

– Вы видели, что он повесил на двери своего купе?

– Нет.

– Там висит объявление: «В этом купе едет майор ФСБ Черкизов И.Г. Желающие получить консультацию по вопросам, как действовать в экстремальных обстоятельствах, могут зайти в любое удобное время». Вот я, дурак, и купился… пришел поговорить.

– Ну хорошо, вы зашли… А дальше?

– Когда я сказал, что хочу проконсультироваться, он стал задавать разные вопросы. Поначалу весьма невинные. Затем стал путать меня, перескакивая с одного на другое. Потом ни с того ни с сего обвинил меня в экстремизме, обозвал врагом России, состоящим на службе у американцев… Затем схватил мои пальцы и перекусил их щипцами…

– Ну, вы юморист! – покачал головой Звездинцев. – Нашли куда идти. В лапы к чекисту! Сходили бы лучше в купе к священнику. Больше пользы!

– Боже! – вдруг с удивлением воскликнула Матильда, взглянув в очередной раз на травмированную руку пострадавшего, которую они с Наташей обмыли, но не успели обмотать полотенцем. – Посмотрите сюда, раны нет, она исчезла! И крови нет… И пол чист, куда пролилась кровь… Чудеса какие-то!

– Да вы что!

Звездинцев и Саморядов, не сговариваясь, наклонились к руке пострадавшего. И действительно, пальцы на руке были в нормальном состоянии, не было никаких следов повреждений. Суставы были на месте. Не было и следов крови, хотя еще минуту назад рана обильно кровоточила.

Наташа удивленно повела головой.

– Чудеса какие-то…

– Поработайте пальцами, – предложила Матильда. – Боль есть? Пощупайте суставы…

– Боли нет, – воспрял духом мужчина. – И суставы целы! – Счастью его не было предела.

– Ничего не понимаю, – сказала Матильда. – Разве такое возможно?

Звездинцев мрачно усмехнулся.

– В этом поезде все возможно… Мы же мертвые души…

И он некоторое время смотрел в беспросветную тьму, несущуюся за окном. Потом сел, откинул голову на спинку дивана и прикрыл глаза.

Саморядов же все глядел и глядел на «излечившуюся» руку и не переставал удивляться.

– Кто вы по профессии, друг мой? – спросил артист у пострадавшего, не открывая глаз. – Уж коли этот майор обвинил вас во враждебной деятельности, хотелось бы знать, каков род ваших занятий…

– Я бухгалтер на шоколадной фабрике, – ответил мужчина.

– Выходит, мы с вами коллеги! – Звездинцев открыл глаза.

– Вы тоже бухгалтер?

– Нет, я люблю шоколад.

– А я не ем шоколада, – не понял юмора наивный бухгалтер.

– У вас еще всё впереди, друг мой…

– Не уверен… – вновь не понял юмора бухгалтер.

В разговор вмешалась Матильда:

– Вам следует пойти к себе в купе и полежать некоторое время.

– Да-да, – согласился с нею бухгалтер и поднялся с дивана.

Саморядов вызвался проводить его до места. И они вместе вышли в коридор.

В коридоре, где глаз охватывал сразу несколько окон, впечатление от темноты, громоздившейся за стеклами, было еще безысходнее, еще ужаснее. И многочисленные мелкие лампочки, нервно мерцавшие на потолке вагона, только усугубляли это ощущение, их свет не способен был разбелить тьму, окружавшую поезд.

В вагоне стало тише. Многие, «хлебнувшие» от отчаяния больше нормы, теперь крепко спали, и лишь только два пассажира, Костян и его сосед по купе, продолжали глушить в себе растерянность и страх водкой. К тому моменту, когда Саморядов вел бухгалтера до его купе, кто-то из этих двух, бывший сильно навеселе, громко хохотал над анекдотом, который сам же и рассказал собеседнику.

Сосед бухгалтера уже спал, выключив свет. Бухгалтер, бережно держа на весу руки, поблагодарил Саморядова за помощь. Затем шагнул в темное нутро купе и тут же прикрыл за собою дверь, словно опасался появления майора Черкизова с его щипцами для колки орехов; и хотя в итоге все закончилось благополучно, но боль от раздробленных суставов и последующие страдания были реальными, и бухгалтеру не хотелось их вновь пережить.

Расставшись с бухгалтером, Саморядов пошел в конец вагона – в туалет.

Когда он ополоснул разгоряченное лицо и принялся вытирать его носовым платком, в зеркале вновь, как и прежде, коротко мелькнуло мужское лицо. Теперь Саморядов точно знал, что это лицо начальника поезда. «Интересно, это он сам или его виртуальный двойник следит за посетителями сортира? – задался вопросом Саморядов. – Он что же, опасается, что кто-то из пассажиров может разбить унитаз или украдет пластиковую бутылку с жидким мылом?»

Из туалета Саморядов прошел в тамбур и вновь проверил дверь. Та по-прежнему была заперта.

Когда он вернулся в свое купе, сестры и Звездинцев пили чай с лимоном. Четвертый стакан с чаем стоял на столе, в ожидании Саморядова.

– Всё в порядке? – поинтересовался артист.

– Майора в коридоре не встретил, – сообщил Саморядов. – Вероятно, отдыхает у себя в купе, набирается сил для новых допросов…

– Друг мой, а что вы хотите? Это профессиональный синдром. Ни дня без строчки! Майор так привык мучить в своей конторе подследственных, что не может прожить без этого и дня. Вон, к примеру, водители-дальнобойщики, те даже во сне крутят баранку. Тоже профессиональный синдром! Знал я одного дальнобойщика – тот вечно шевелил руками, даже когда лез с поцелуями к жене или выгуливал собаку… Да что греха таить! Я и сам грешен! Бывало, приедешь на дачу или в лес и вдруг ни с того ни с сего начинаешь петь в полный голос. И не потому, что желаешь услышать, как звучит голос на природе, а просто по инерции… Однажды в парке Сан-Суси под Берлином я пел около получаса и не мог остановиться.

– Антон Петрович! – воскликнула Матильда. – А мы… мы услышим ваше пение?

Звездинцев вздохнул.

– Увы, обещанная вам поездка в Париж и ложа в Гранд-опера по известным причинам отменяются… А петь в этом вагоне, признаюсь, у меня нет никакого желания… Впрочем, посмотрим…

– Мати, – обратилась Наташа к сестре, – нам пора к себе. Надо дать людям отдохнуть…

– Не беспокойтесь, у нас теперь вечный отдых, – заметил невесело артист.

Уже перед выходом из купе Наташа спросила у Саморядова: нет ли в коридоре Костяна? Саморядов успокоил ее, сказав, что тот вместе с соседом глушит у себя в купе водку… А может, уже и отключился. Самое забавное, заметил Саморядов, этот блатной наверняка пил водку «Лев Толстой», другой здесь нету. Представляете? Костян и великий писатель – дуэт, свидетельствующий о приобщении урки к высокой духовности, хотя и на уровне водки!

Сестры попрощались со Звездинцевым и покинули купе. Саморядов последовал за ними, желая убедиться, что женщинам ничто не угрожает.

В коридоре было пусто и тихо. Сестры открыли дверь в свое купе, включили свет и завизжали от ужаса.

Саморядов посмотрел через их головы и понял, что их так напугало. На полу между диванов лежал мертвецки пьяный Костян. При появлении хозяек купе он громко захрапел, будто нарочно. Казалось, от его мощного храпа шевелится постельное белье на диванах.

– Новогодний подарок! – чуть не плача, воскликнула Наташа. – И что теперь прикажете с ним делать? В этой туше килограммов сто, не меньше…

– Надо позвать проводниц, – предложила Матильда. – Пусть они его будят и выпроваживают…

Саморядов внимательно посмотрел на спящего.

– Будить его бесполезно, – заявил он. – Надо вытянуть его в коридор и оттащить подальше от вашего купе. А уж потом сообщить проводницам. Нас трое, и мы сможем это сделать. Вы вдвоем беретесь за одну ногу, я – за другую…

Так и сделали. Сестры ухватились за левую ногу, Саморядов – за правую, и, напрягаясь от усилий, вытащили Костяна в коридор. Затем протащили тело несколько метров в направлении головы вагона и оставили на полу. По счастью, в коридоре никого не было и все обошлось без скандальных в подобных случаях объяснений.

Саморядов бросил брезгливый взгляд на спящего, тот в этот момент особенно мерзко хрюкнул и перевернулся на бок.

– Никогда не думал, что после своей смерти стану таскать за ноги урок… – сказал Саморядов. – Всё, идите спать, – велел он сестрам. – А я сообщу рыжим бестиям, что в коридоре валяется пьяный…

Проводницы бодрствовали. Они пили чай и смотрели телевизор, где шел очередной сюжет с участием президента Трутина. Трутин резво летел на коньках по хоккейной площадке. В руках он держал клюшку и вел ею шайбу. Защитники команды, против которой играла команда Трутина, вместо того чтобы мешать ему, толкать его, препятствовать продвижению к воротам, расступались перед ним, словно красные девицы. И когда тот забросил шайбу в ворота, стали дружно обнимать его и поздравлять с успехом. Кто-то вручил ему букет цветов.

Увидев Саморядова, заглянувшего в купе, Валентина спросила:

– Что-то случилось?

– В коридоре валяется пьяный, мешает проходу, – сообщил тот.

– Это кто же? – спросила вторая проводница, Ангелина. – Давайте угадаю! Это тот блатной, которого застрелили полицейские?

– Он самый…

Когда Саморядов вернулся к себе в купе, Звездинцев уже спал, накрывшись с головой одеялом.

Саморядов после короткого размышления, оставить ли ночник в изголовье включенным или нет, решил все же выключить его. В полной темноте он разделся и улегся на диван, натянув на себя одеяло. В тишине отчетливо был слышен стук колес.

Заснул он не сразу. Некоторое время думал о событиях прошедшего дня. Потом стал думать о своей бездарной смерти, правда, теперь уже более спокойно. Чего истерить, если ничего нельзя исправить? Будем рассуждать здраво: суть не в том, какой оказалась смерть, а какова была жизнь. И хотя жизнь его оказалась недлинной, но в целом, сказал себе Саморядов, ему нечего стыдиться. За исключением, пожалуй, одного случая. В годы студенческой юности он заставил Лену Ромашину, девушку девятнадцати лет, с которой находился в близких отношениях и которая была влюблена в него до умопомрачения, сделать аборт. Саморядов учился тогда в институте на втором курсе, и ребенок мог стать в его жизни серьезной обузой, мешающей достижению целей, которые он себе поставил. Лена долго противилась его требованию, постоянно плакала… Но когда Саморядов заявил в категорической форме, что если она оставит ребенка, то он уйдет от нее, Лена пошла и сделала аборт. После чего у нее начались проблемы со здоровьем. И тем не менее Саморядов все же бросил ее через полгода, хотя обещал этого не делать. Впоследствии он не раз с душевной болью думал о том, что напрасно заставил девушку прервать беременность, и очень сожалел о своем тогдашнем поведении. Ну, родила бы она – и ничего страшного не произошло бы. Ну, расстались бы они, как это потом случилось, но у Лены был бы ребенок. А так после этого аборта Лена лишилась возможности рожать. Как-то Саморядову приснился нехороший сон. В том сне он ходил по улицам незнакомого города, а за ним следом неотступно шел голый окровавленный ребенок лет пяти и время от времени спрашивал его: «Это ты заставил мою маму убить меня?» Саморядов хватался за голову, убегал в подъезды, резко сворачивал во дворы, прятался в кустах, пытаясь сбежать от ребенка, и когда казалось, что ему удалось оторваться от него, окровавленный малыш вновь возникал за спиной со своим вопросом: «Это ты заставил мою мать убить меня?» В какой-то момент Саморядов не выдержал и закричал, обращаясь к ребенку: «Ну прости меня! Прости! Я был молод, глуп! Многого не понимал!» Люди, находившиеся на улице, мужчины и женщины, молодые, старые, с осуждением смотрели на Саморядова. «Что значит – прости?!– не понимали они.– Ребенок в крови, его срочно надо отправить в больницу, а не таскать за собой по городу!» Саморядов болезненно кривился: «Я не таскаю его, он сам, сам… И потом, он уже мертв… Это мертвый ребенок…» – «Так это вы убили его?» – пугались прохожие. Не имея больше сил выносить все это, Саморядов остановился на мосту, пролеты которого тянулись над широкой мутной рекой, прикинул расстояние до воды и, выдохнув воздух из легких, бросился головой вниз. И когда он ушел под воду, проснулся в холодном поту. И с облегчением подумал: слава богу, это был сон!