– Всё! Снег прошел, – огорчился Звездинцев. – И опять нет ничего, кроме бесовской тьмы за стеклом… А был ли мальчик?

Артист прилег на диван, положил руки под голову.

– Снег, снег… Друг мой, – оживился он, – а вы помните московскую зиму конца тысяча девятьсот девяносто третьего и начала тысяча девятьсот девяносто четвертого года? Снега выпало тогда немерено, он шел круглыми сутками… Уборочные машины и дворники не успевали чистить улицы… Я помню, мы с женой были в ГУМе и вышли на Красную площадь, а там – горы снега, в прямом смысле горы! Уборочные машины пройдут, прочистят, а через четверть часа вновь снега по колено. Иностранцы из «Метрополя» специально прибегали поглазеть на сугробы, лежащие на площади возле Кремля. Ничего подобного прежде им видеть не доводилось. Казалось, природа вознамерилась засыпать город по самую макушку… – Звездинцев вздохнул: – Ах, с какой радостью я вернулся бы сейчас в то время, прошелся бы поздним вечером по заснеженным улицам, слушая хруст снега под ногами…

Саморядов тоже прилег.

– Мне хорошо помнится та зима, – проговорил он. – Снежные бураны, машины во дворах, засыпанные по самые крыши, сугробы на тротуарах в человеческий рост… Когда моя мать в присутствии соседки воскликнула: «Что за наказание – столько снега на улице!» – та ядовито заметила в ответ: «Это потому, что прошлой осенью танки по приказу вашего Ельцина стреляли по Белому дому, а это Всевышнему пришлось не по душе! Вот он и наказывает нас, грешных».

– И что же ответила ей ваша мать?

– Что ответила мать?.. Она спросила ее: «Дуся, когда танки стреляли по Белому дому? В октябре. А сейчас что? Январь! Чего же Всевышний так долго ждал?»

– Неплохо! – хмыкнул Звездинцев и задумался. – Да-а, живое было время… Первый всенародно избранный президент… Сколько с ним было связано иллюзий, сколько надежд…

Он умолк. Притих и Саморядов. Как-то неожиданно оба заснули. Оба сразу. Неизвестно, сколько длился их сон. Когда они проснулись, ни один ни другой из-за отсутствия действующих часов не смог сообразить, сколько же они проспали.

А разбудило их пьяное пение в коридоре. Судя по голосу, пел блатной парень, один из участников драки. У него заплетался язык, он путался в словах песни, но старался петь громко, что ему лично доставляло удовольствие.

В вагоне теперь было шумно. Пассажиры, стараясь заглушить в себе боль по поводу собственной смерти, выпивали у себя в купе. Не отказывали себе в этом и женщины. Громче и оживленнее звучали голоса. Опьянев, люди расслабились, повеселели, рассказывали друг другу истории из своей жизни, травили анекдоты, без чего не обходится ни одно застолье.

Саморядов выглянул в коридор. Увидел пятилетнюю девочку, соседку старухи, крутившуюся напротив. Малышка, не знающая о своей смерти под колесами автомашины пьяного лихача, о чем сообщил старухе начальник поезда, выгуливала свою куклу и вела с ней серьезный разговор. «Ляля, не надо ковырять пальчиком в носу! Воспитанные девочки так не делают!» – говорила малышка, желая преподать кукле урок хорошего поведения и сообщая ей то, что слышала от старших.

Тут девочка уткнулась в ноги блатного, вставшего у нее на пути.

– Ты чья? – спросил тот, прервав пение.

– Мамина, – ответила девочка.

– А где мамка?

– Будет встречать меня на вокзале…

Блатной поднял вверх палец и нравоучительно изрек:

– Тебе одной гулять нельзя – потеряешься!..

– Ишь, какой заботливый! – прокомментировал его слова Саморядов, обращаясь к Звездинцеву, и, взяв полотенце, отправился в туалет умываться.

Тут возле девочки появилась старуха, ее соседка. Она, в отличие от загулявших женщин, была трезва. Как уже было сказано, старуха не сильно переживала из-за того, что оказалась в числе умерших. Ну, умерла и умерла! Все умрут когда-то.

– Деточка, пошли в купе, – сказала она. – Здесь сквозняк, тебя может продуть…

Старуха взяла девочку за руку и повлекла ее за собой.

– До свидания, – попрощалась малышка с блатным парнем.

– Пока! – махнул тот рукой в ответ.

В туалете Саморядов некоторое время разглядывал себя в зеркале, ощупывал пальцами затылок, куда, по словам начальника поезда, был нанесен удар обрезком трубы. Он не ощущал никаких болевых последствий от удара. Голова была в полном порядке. «Какая глупая, какая бездарная смерть, – подумал Саморядов, – умереть от удара обрезком трубы! Тьфу! Стыдно кому-либо признаться в таком. Даже погибнуть под колесами грузовой фуры, как погибли сестры, и то почетнее». И Саморядов позавидовал тем, кому повезло уйти из жизни при героических обстоятельствах, – таких людей дольше помнят, о них пишут книги, говорят по телевидению. А нужно ли ему все это, вслед за этим подумал Саморядов. Какая разница, что станут говорить о тебе люди после твоей смерти? Все равно вскоре забудут, как и всех прочих.

Когда, умывшись и вытираясь на ходу полотенцем, Саморядов возвращался обратно, то увидел, что у купе сестер топчется блатной громила и, просунув голову внутрь, пытается заигрывать с ними.

– Как вы тут устроились, канарейки? – спросил он с пьяной ухмылкой. – Давайте знакомиться… Я – Костя, Костян, борец за счастье простых людей!.. (Вероятно, он имел в виду свой уголовный промысел: если украл у богатого, то это, значит, в пользу бедных!) А вас, русалки, как кличут?

Матильда и Наташа отмалчивались, не желая вступать с пьяным в диалог. Но и вытолкнуть его за пределы купе им было не по силам.

– Ну, чё молчите, мартышки? – оскорбился Костян. – Вы не смотрите, что я в расслабухе, у меня то, что надо, всё скворчит. Сиськи от жопы отличить могу…

Он неожиданно вцепился в руку Наташи, сидевшей ближе к выходу, и потянул ее в коридор.

– Тебя как звать, волейболистка?.. – Почему он назвал ее «волейболисткой», понять мог только он.

– Не трогайте меня! – отважно потребовала Наташа.

– Вы слышали, что она сказала? – поддержала сестру Матильда.

– Тихо-тихо! Не грубить, соски!

Саморядов решил, что он должен вмешаться. Он остановился за спиной Костяна, постучал пальцем по его плечу.

– Послушай, чувак, тебя тут проводницы искали… Ты им был зачем-то нужен… Может, тебе телеграмма пришла из дома?

– А ты кто такой? – повернулся к нему Костян.

– Я?.. Апостол Павел! – отшутился Саморядов.

А сам подумал: хорошо бы иметь в руках что-нибудь потяжелее, если придется отбиваться от этого пьяного лба. И поискал вокруг глазами.

К радости Саморядова, Костян поверил ему насчет проводниц и телеграммы. И, пошатываясь, направился к служебному купе. Многочисленные светильники, мерцавшие на потолке, роняли свет на его бритый затылок. За окнами неслась нескончаемая тьма.

Лишь только Костян удалился, Саморядов предложил сестрам временно переместиться в их со Звездинцевым купе. Вероятнее всего, объяснил он, этот парень, переговорив с проводницами, снова попрется к вам. А туда, где в купе еще двое мужчин, он вряд ли полезет. И сказал почти афоризм: уголовник, он и мертвый остается уголовником!

Сестры согласились перейти в купе к мужчинам, только попросили пару минут на сборы.

Саморядов поторопился к себе: надо было предупредить Звездинцева, что он пригласил соседок в гости.

Матильда и Наташа причесались, подкрасили помадой, извлеченной из косметички, губы, промокнули платочками заплаканные глаза, наскоро подвели их тушью. Наташа, завершив макияж, печально вздохнула.

– О Борисе думаешь? – спросила Матильда, имея в виду мужа Наташи. – Не мучай себя! Его теперь нет, он твое прошлое… Отрезанный ломоть! Нам надо о себе думать, о том, как остаться вместе до конца, когда поезд приедет на станцию N!

В вагоне по-прежнему было шумно, пьяные пассажиры в разных местах говорили одновременно.

Когда сестры постучались в купе к мужчинам, те встретили их радушно.

До прихода женщин Саморядов успел рассказать Звездинцеву и о Костяне, и его наглом приставании к сестрам, и что те нуждаются в защите.

Еще ранее Звездинцев вызвал проводницу Валентину, и та принесла бутылку вина и закуски.

– Выпейте вина, милые дамы! – предложил артист.

– Спасибо… Мы уже выпили… – призналась Матильда.

– А мы с Павлом, с вашего позволения, еще немного пообщаемся с Бахусом… – Артист кивнул на бутылку коньяка, стоявшую на столике, наполовину уже пустую. – За тех, кого мы потеряли! – предложил он, подняв свою рюмку.

– Как вы полагаете, – спросила Наташа, – сколько нам еще ехать?

– По моим ощущениям, – прикинул Саморядов, – мы в пути более двух дней. Начальник поезда сказал, что мы будем находиться в дороге девять суток… Вот и считайте… Осталось шесть суток или немногим больше.

– Шесть суток?! Боже мой! – воскликнула Наташа. – Я сойду с ума!

Матильда, сидевшая рядом, обняла ее за плечи, прижала к себе.

Звездинцев вытер салфеткой губы.

– Если верить начальнику поезда, нас уже нет… То есть мы есть, но существуем в ином виде, в отличие от прежнего… И ничего изменить не можем. Как говорится в одном старом анекдоте: когда вас насилуют, надо расслабиться и получать удовольствие.

Наташа сидела, прислонившись головой к плечу Матильды. Неожиданно она резко отстранилась от сестры и воскликнула:

– А если сорвать стоп-кран? И когда поезд остановится, попытаться сбежать…

Саморядов покачал головой.

– Некоторое время назад, выйдя из туалета, я прошел в тамбур и дернул ручку стоп-крана… Никакого эффекта, поезд как шел, так и шел. Только из какой-то дырки в стене пошла струя пара.

– Выходит, мы вроде как в тюрьме? – спросила Наташа.

Матильда снова прижала ее к себе.

Звездинцев, овладевший собой после состояния стресса, в котором он пребывал, узнав о том, что он мертв, стал ее успокаивать:

– Наташа, этот вагон – еще не самое плохое место… Здесь, слава богу, есть напитки, еда… Работает телевизор… Хотя там показывают только Трутина, но это все же лучше, чем пялиться в темноту за окном. Опять же, мы можем общаться, а это уже немало. Давайте рассказывать друг другу о себе, о своей жизни, ведь жизнь каждого – интереснейшая вещь…

В эту минуту снаружи подергали дверь, которую благоразумно запер на задвижку Саморядов. Мужчины и сестры притихли, и тот, кто стоял за дверью, ударил по ней кулаком. «Открывайте!» – потребовал он.

– Это Костян, – пояснил Саморядов.

– Может, откроем и проведем переговоры? – предложил Звездинцев.

– Ради бога, не надо! – дружно воспротивились сестры. – Он непотребно пьян… И вообще псих! Неслучайно его застрелили в перестрелке с полицией. Нормальные люди в полицейских не стреляют.

– Кто там за дверью? Перестаньте стучать! – громко потребовал Звездинцев. – Мы уже легли спать… А вы нам мешаете!

Последовало еще два удара, после чего стук прекратился. Костян ушел.

– Надо попросить у проводниц электрошокер, – предложил Саморядов сестрам, – чтобы вы могли воспользоваться им, если этот блатной снова полезет к вам в купе…

– А что прикажете делать, если после применения шокера он завалится у нас на пол? – спросила Матильда. – Его не поднять. Он вон какой бугай!

– Тогда позовете меня, – сказал Саморядов. – И я помогу вытащить его в коридор…

– Забудем об этом уголовнике! – поморщился Звездинцев. – Поговорим о чем-либо более приятном… У вас есть дети? – спросил он, обращаясь к сестрам.

– Есть, – ответили обе и как-то посветлели лицами.

Выяснилось, у Матильды есть сын, Егор, десяти лет, у Наташи – восьмилетняя дочь, Маша. Егор занимается плаванием и теннисом, Маша учится в музыкальной школе, хочет быть скрипачкой, как мама. Заговорив о детях, об их успехах в школе, шалостях и увлечениях, сестры отвлеклись от безрадостных мыслей о своем нынешнем положении. Рассказывая о Егоре и Маше, Матильда и Наташа дополняли друг друга, если одна из них упускала какую-либо живую подробность. Обе как бы заново переживали отдельные моменты своего прошлого и радовались тому, как они были счастливы.

Слушая сестер, Саморядов неожиданно оживился.

– Хотите эксперимент? – спросил он.

– Эксперимент? – не поняли женщины.

Саморядов сунул руку в карман куртки, висевшей на крючке у входа, вытащил оттуда небольшого размера блокнот для рисования и карандаш.

– Продолжайте свои истории, – сказал он, обращаясь к сестрам, – а я буду делать зарисовки…

Он раскрыл блокнот и начал чертить карандашом, при этом часто поглядывая на Наташу.

Сестры продолжили рассказ о детях.

Завершив портрет, который он делал с Наташи, Саморядов перевернул в блокноте страницу и начал новую зарисовку, теперь уже поглядывая на Матильду.

Та в эту минуту вспомнила историю о том, как маленький Егор, когда ему было три года, выпил треть пол-литровой банки вишневой наливки, которую принесла Матильде для дегустации соседка. Мальчик воспользовался тем, что женщины заговорились и ушли с кухни. Он залез на табурет и добрался до банки. И лишь когда опьяневший ребенок вполз по паркету в гостиную, где приятельницы беззаботно болтали, сидя на диване, те сообразили, что произошло.

Завершив работу над вторым портретом, Саморядов поднял вверх руку и попросил внимания.

Когда Звездинцев и сестры повернулись к нему, он показал первый рисунок.

– Это дочь Наташи… – сообщил он.

Пораженные сестры на мгновение утратили дар речи.

– Как похожа! Поразительно! – воскликнула потрясенная Наташа, не представлявшая себе, что, глядя на нее, Саморядов нарисует ее дочь.

Саморядов тем временем перевернул в блокноте страницу и показал второй рисунок.

– А это сын Матильды, – пояснил он.

И опять сестры восхищенно уставились на рисунок.

– И вправду это мой мальчик – один в один! – всплеснула руками Матильда. – Это невозможно! Вы же его ни разу в жизни не видели…

– Зато я вижу вас…

Матильда сорвалась с дивана и благодарно поцеловала Саморядова в щеку. Наташа более сдержанно последовала ее примеру.

Саморядов аккуратно вырвал из блокнота оба рисунка и вручил их сестрам.