– Черт возьми! – огорчился он. – И связи как не было, так и нет…

– А что показывают часы в вашем смартфоне? – спросил Саморядов, продолжая испытывать мучения от отсутствия знания о времени суток.

– Ничего не показывают… Электронное время исчезло с экрана…

– Я так и знал…

Некоторое время оба смотрели на летевшую за окном тьму, казалось, она стала еще гуще, еще безотраднее. Потом оба, словно по команде, улеглись каждый на свой диван и погрузились в невеселые думы.

Саморядов в очередной раз терзал свою память, пытаясь восстановить в цепи событий утраченные звенья. И память на этот раз поддалась его желанию. Он вспомнил, что накануне утром отвел свою десятилетнюю дочь Настю в школу. Затем вернулся домой, провел некоторое время за компьютером, выполняя работу, порученную издательством… Что же было потом? Потом он поехал в центр города… Оказался на Лубянской площади… Ну да, был канун Дня памяти жертв политических репрессий… У Соловецкого камня проходила акция «Возвращение имен». Вот почему там было много народа. Лица, лица, молодые и не очень. Приятные, интеллигентные. Больше женщин. У многих пришедших в руках – зажженные лампады… Именно у Соловецкого камня стояли два микрофона перед толпой. Участники акции один за другим подходили к ним и называли имена сограждан, расстрелянных в тридцатые годы и впоследствии реабилитированных после смерти Сталина. Таков был ритуал. Над головами – свинцовое небо, моросит мелкий дождь… Акция длится много часов. Назвав одно или несколько имен расстрелянных без суда и следствия, участники акции в большинстве своем завершали свое выступление заявлением: «Позор власти чекистов! Свободу политзаключенным!» Саморядов вспомнил, что тоже оказался у микрофона, отстояв длиннейшую очередь в числе желающих отдать дань памяти невинно убиенным. Прочитав по бумажке, которую он получил от организаторов акции, несколько имен и присовокупив к ним имя своего прадеда, обычного водителя московского трамвая, расстрелянного в марте тридцать восьмого года, Саморядов, как и прочие, воскликнул: «Позор власти чекистов! Свободу политзаключенным!» – но этим не ограничился и сказал короткую речь, где назвал сегодняшнюю власть преступной и обратился к присутствующим на площади людям с просьбой не допустить свертывания демократических свобод, не допустить повторения прошлого. Когда он отходил от микрофона, то обратил внимание на парня лет двадцати пяти в темной бейсбольной кепке, топтавшегося в стороне с неясной целью, который мстительно посмотрел на него. Саморядов хорошо запомнил этот взгляд, взгляд человека, явно не разделявшего общих настроений, но почему-то оказавшегося здесь, поблизости от Соловецкого камня, среди участников акции. Видимо, стукач, подумал Саморядов, один из тех, кто выявляет наиболее активных…

Позже, когда, приехав в свой микрорайон, Саморядов выходил с покупками из местного супермаркета, ему почудилось, что за ним идет по пятам этот самый малый с Лубянки. Саморядов огляделся и, никого не обнаружив, решил, что это ему показалось… Подходя к своему подъезду, цепляя глазами лампочку над входом, он вдруг почувствовал сильный удар в затылок… Дальше следовал черный провал, который память не желала восстанавливать… Если меня ударили по голове, рассуждал Саморядов, почему я тогда на ногах и нормально себя чувствую? По всему выходит, я должен был бы сейчас лежать в постели, испытывая боль в затылочной части. Я же с непонятной целью приперся на вокзал и сел в поезд.

Неожиданно заговорил Звездинцев, лежавший до того с закрытыми глазами.

– Скажите, друг мой, – обратился он к Саморядову, – вы когда-нибудь изменяли своей жене?

– Никогда.

– Да вы святой!

– Это уж как хотите.

Саморядов поднялся, сел.

– Я слишком долго добивался своей жены, чтобы ей изменять, – признался он. – Больше года я уговаривал ее уйти от мужа… Муж ее, кстати, приличный человек, но так уж распорядилась судьба.

– Ай-яй-яй! – Звездинцев тоже поднялся и сел. – Какой вы, оказывается, нехороший! Последнее дело уводить жен от мужей.

– Она его не любила… – оправдался Саморядов. И спросил: – А вы что же, предпочитаете короткую интрижку на стороне?

Звездинцев засмеялся.

– Зачем же уничижать кратковременную страсть словом «интрижка»? Фу! «Короткий роман» – звучит более привлекательно. С чувствами не всегда можно совладать. Они вспыхивают мгновенно, как облитая бензином бумага, и нередко через какой-то промежуток времени гаснут. На мой взгляд, кратковременная страсть только обогащает человека. По крайней мере художников, творческих работников, нас, артистов.

– Я не знаток коротких романов. Могу только сказать, что люблю свою жену, и пока это чувство далеко от пресыщения, – сообщил Саморядов.

– Превосходно! – воскликнул Звездинцев. Он потер грудь в области сердца и неожиданно заговорил о другом: – Всю прошедшую неделю, пока я был в Вене, у меня болело сердце… А сейчас… Мы с вами едем около суток, и – ничего! Никаких болей. Сердце работает, как у двадцатилетнего юноши. Прямо поразительно! – И опять вернулся к предыдущей теме: – Вы знаете, друг мой, я тоже люблю свою жену и не хотел бы менять ее на другую женщину. У моей жены немало достоинств… Но иногда, признаюсь вам, не могу совладать с собой… Представьте, вы обладатель дорогой живописной картины, к примеру, у вас в доме висит Ренуар, подлинник… Но вот вы увидели в художественном салоне очаровательную небольшую акварельку малоизвестного художника, продающуюся там. Неужели вы откажете себе в удовольствии приобрести ее и повесить на стену?

– Интересный ход мысли, – усмехнулся Саморядов.

В это время в коридоре с левой стороны послышались шум, топот ног, крики.

– Что это?.. – прислушался Звездинцев.

– Вероятно, драка… – высказал предположение Саморядов, и, как выяснилось в дальнейшем, оказался прав. – Кто-то из пассажиров чего-то не поделил с соседом… Либо один пришелся не по вкусу другому, так иногда случается…

Выкрики, топот, хруст битой посуды под ногами – все это продолжалось.

Саморядов и Звездинцев выскочили в коридор. Там, устремив взгляды в сторону драки, уже толпилось несколько человек. Были среди них и Матильда с Наташей. Пассажиры, стоявшие на отдалении, спрашивали друг у друга, что происходит, отчего такой шум. У женщин были беспокойные лица, мужчины хмуро переглядывались.

Звездинцев тронул за плечо стоящую перед ним Матильду.

– Что там, душа моя?

– Дерутся двое, кажется, из шестого купе… Поначалу громко переругивались, потом у одного из них, видимо, сдали нервы.

– Как вы думаете, следует ли нам вмешаться?

– Только не вам, Антон Петрович, – удержал Саморядов артиста.

В эту минуту в коридоре появились обе проводницы. Проталкиваясь через стоявших на пути пассажиров, они спешили к месту драки. У каждой в руке был электрошокер. Добравшись до дерущихся, проводницы стали кричать, призывая их остановиться, те же лишь матерились в ответ, продолжая махать кулаками. Затем неожиданно наступила тишина.

– Что там? Почему так тихо? – спросил Звездинцев у Матильды. – Бузотеры завалили проводниц?

– Наоборот. Проводницы применили электрошокеры, и бузотеры лежат теперь на полу… – объяснила Матильда, сумевшая через спины стоявших перед ней увидеть финал драки.

Убедившись, что порядок восстановлен, она ухватила Наташу за локоть и утянула ее обратно в купе.

Вернулись к себе и Звездинцев с Саморядовым.

– Давайте выпьем чаю… с бутербродами… – предложил артист, оглядывая не прибранный проводницами от предыдущей трапезы стол.

– Я бы выпил чего-нибудь покрепче чая… – признался Саморядов, вернувшись к своим невеселым думам.

– Нет проблем! – воскликнул артист. – Закажите себе коньяк и пейте на здоровье. Кстати, друг мой, мне кажется, вы очень нравитесь Наташе…

– Приятная женщина… – признал Саморядов.

– Ну и?..

– Что – «и»? Я не собиратель «очаровательных акварелек».

– Вы многое теряете, друг мой!

Некоторое время спустя в коридоре вагона снова возник шум. На этот раз часть пассажиров, недовольная неясностью происходящего и своим странным положением, громко переговариваясь, собралась у служебного купе с целью выяснить у проводниц, что же все-таки происходит и почему граждан против их желания везут на станцию N.

Проводницы в эти минуты готовились развозить на тележке еду по купе и были раздосадованы тем, что их отвлекают от дела.

Среди возмущенных оказались и двое дравшихся мужчин, утихомиренных с помощью электротока. Придя в себя, они неожиданно помирились и теперь выступали заодно, желая, как и прочие, услышать ответы на интересующие их вопросы.

Рассерженные пассажиры столпились перед служебным купе, препятствуя выходу проводниц. Все были возбуждены, говорили одновременно и требовали честно сообщить им, что же все-таки на самом деле происходит. Проводницы мотали головами, отказывались вести диалог, говорили, что им надо работать, а собравшиеся в коридоре мешают им выполнять свои служебные обязанности. «Какого черта мы едем на станцию N? Сколько будет длиться эта поездка? Почему по пути следования нет промежуточных остановок? С какой целью наглухо заперты двери в соседние вагоны? Там что, везут зараженных свиным гриппом, с которыми запрещено общаться?» – эти и другие вопросы выкрикивали возбужденные пассажиры, желая получить на них ответы. Проводницы отбивались как могли, призывали взбунтовавшихся пассажиров разойтись по своим купе, пугали тем, что призовут на помощь железнодорожную полицию. Один из тех, кто участвовал в драке, широкий в плечах, с мясистым лицом и бритой наголо головой, по виду явный уголовник, пригрозил проводницам, что «свернет обеим шеи», если они не дадут ясных ответов, и тут уж им, «сучкам», добавил он, не удастся применить свои «гребаные шокеры».

Наташа, направившаяся было в туалет, расположенный в начале вагона, увидев в коридоре скопление людей, тут же повернула обратно.

Неожиданно во всех купе заработало радио, и пассажиры, включая и тех, что осаждали проводниц, услышали строгий хрипловатый мужской голос: «Уважаемые пассажиры! С вами говорит начальник поезда. Будьте благоразумны! Призываю тех, кто собрался сейчас возле купе проводников, немедленно разойтись по своим местам. В самое ближайшее время я приду к вам в вагон и отвечу на все интересующие вас вопросы. До этого прошу соблюдать порядок. Это в ваших же интересах».

– Вы слышали? – оживился Звездинцев, когда начальник поезда закончил свою речь. – Обнадеживающее заявление!

– Любопытно, что он нам сообщит по поводу бесконечной тьмы за окном… – заявил Саморядов.

И вновь улегся на диван, головой к окну, чтобы не видеть темноты, вид которой раздражал его.

– Не удивлюсь, – продолжал он, – если окажется, что наш поезд носится по кругу в какой-нибудь закрытой аэродинамической трубе.

– Знаете, Павел, я к темноте привычен… – сказал Звездинцев. – Я столько раз стоял на сцене перед темным залом, что темнота мне представляется чем-то вполне естественным. Надо любить темноту, доверять ей. Когда мы лежим в темноте, в ожидании сна, в голове у нас появляются интересные мысли, возникают различные идеи, которыми нам хотелось бы удивить наших близких или собратьев по профессии.

– Одно дело темнота, в которой ты различаешь отдельные предметы, чувствуешь пространство, другое – чернильная тьма. Я предпочитаю солнце… У Горького есть пьеса «Дети солнца», вот я из тех… Только на лесной поляне, где светит солнце, или у речной воды, полной солнечных искр, я чувствую себя в своей тарелке.

– Друг мой… – Звездинцев отложил в сторону свой смартфон, который в очередной раз хотел возродить к жизни тыканьем пальца. – А вы хитрец!

– Я?

– Да, вы! Я вам, можно сказать, простодушно рассказал о себе, о том, чем занимаюсь, Матильда и Наташа рассказали о своих профессиональных занятиях… Вы же умолчали о себе. Нехорошо!

Саморядов приподнялся, сел.

– Я не делаю из своих занятий секрета, – сказал он. – Просто вы не спрашивали об этом.

– Теперь – спрашиваю…

– Я работаю в школе, преподаю детям рисование… А вообще-то я художник-график, сотрудничаю с книжными издательствами, оформляю книги.

– Художник-график?.. Мило! А я подумал было, что вы занимаетесь оказанием юридических услуг или являетесь адвокатом… Вы такой серьезный… Сдержанный… К тому же однолюб… – Артист лукаво улыбнулся.

– Просто пока не было повода проявить свой темперамент, – ответил Саморядов.

Звездинцев поднялся с дивана, прислушался к голосам в коридоре. Выглянул из купе.

– Кажется, появился начальник поезда… Надо сходить пообщаться с ним. – Артист пригладил волосы, провел ладонью по лицу, проверяя состояние щек. – По-моему, в этом поезде не растет щетина…

– Возможно, прошло еще слишком мало времени, – высказал предположение Саморядов. – Я слышал от медиков, что иногда в силу разных обстоятельств щетина замедляет свой рост…

В коридоре в очередной раз возникло оживление, заходили туда-сюда возбужденные пассажиры.

Звездинцев и Саморядов поспешили в коридор.

Навстречу им, направляясь в середину вагона, шел в сопровождении пассажиров высокий мужчина лет пятидесяти, с небольшой черной бородкой и усами. На нем был черный наглухо застегнутый плащ с двумя рядами светлых металлических пуговиц в виде шариков, черные галифе и высокие черные сапоги. Голову украшала шапка-кубанка из черной мерлушки, на лицевой стороне которой светился круг размером с крупную монету, в котором темнел крест.

Лицо мужчины показалось Саморядову знакомым. Или он был на кого-то очень похож.

– Я начальник поезда, – представился мужчина, дойдя до середины вагона и оглядывая сходившихся к нему с разных сторон мужчин и женщин.

Следует отметить, что внешний вид начальника поезда, если он таковым являлся, немало удивил собравшуюся публику, привыкшую видеть транспортное начальство в более традиционном виде – в форменном сером пиджаке с железнодорожным лейблом на груди и фуражке с красной тульей. Этот же человек походил на театрального актера, играющего в исторической пьесе, либо на циркового иллюзиониста, соответствующим образом одетого. И тем не менее в связи с отсутствием какого-либо другого представителя власти, способного дать ответы на интересующие всех вопросы, пассажиры устремились к нему.