Неожиданно включился телевизор, и на экране появился не начальник поезда, как можно было ожидать, а другой человек, мужчина лет пятидесяти, с седыми усами и бородкой клинышком, с лысиной, весьма похожий на вождя мирового пролетариата Владимира Ленина.

– Майор Черкизов? – вопросил он.

Майор поднял голову, привстал, он все еще переживал провал своей операции. Его даже немного знобило.

– Я советник начальника поезда по вопросам психологии, – заявил человек на экране. – Хотел бы с вами поговорить.

– О чем? – поинтересовался Черкизов, стараясь быть вежливым: все-таки у советника по психологии было одно лицо с Лениным, идеи которого майор, надо признать, весьма уважал. Опять же, это мог быть и сам вождь мирового пролетариата, раз дело происходило за пределами реального мира, где возможна подобная встреча.

– Знаете, батенька мой, – голосом и в манере Ильича продолжал советник по психологии, – вы должны понять: все, что с вами происходит, это не чья-то прихоть, а шахматный ход судьбы. Это понятно?.. Вот и революции, к примеру, тоже продукт деятельности судьбы, а не манипуляции отдельных товарищей…

Слушая советника, майор вдруг почувствовал вялость в членах, дурман в голове, и его повело, как после серьезной дозы крепкого алкоголя. Он попробовал подняться с дивана, чтобы выключить ненавистный телевизор, но руки и ноги не слушались его. И речь его не слушалась. И единственное, на что он сейчас был способен, это тяжело дышать, широко открыв рот, точно рыба, выброшенная на берег. «Гипноз! Опять чертов гипноз! Ильич, сука!» – с негодованием подумал Черкизов, несгибаемый чекист, верный солдат системы, и отключился.

Звездинцев и Саморядов вместе с сестрами вернулись, как и прочие, в свое купе. Настроение у всех было хуже некуда. Каждый стыдился признаться, что был напуган пожаром и перспективой сгореть в огне, если бы пожар не был своевременно потушен. Все четверо сидели по разным углам и молчали.

Первым заговорил Звездинцев.

– Поразительная вещь! – воскликнул он. – Мы едем в этом поезде, нам сообщили, что все мы мертвы. То есть мы – фантомы… А раз так, человек, один раз умерший, не может умереть повторно. Это очевидная истина. Чего же тогда все испугались пожара? И бросились в тамбур, вместо того чтобы сидеть в своих купе?

– Полагаю, – заговорил Саморядов, – каждый из нас думает про себя, что он не умер, а продолжает существовать… Ну как же! Руки-ноги работают, голова соображает… Кожа чувствует болевые ощущения, нос – запахи… Значит, я не мертвая душа, и во всей этой истории таится какой-то фокус. Так или примерно так рассуждает каждый.

Матильда окинула взглядом мужчин.

– Кто же устроил пожар? И с какой целью? Ведь не может в потустороннем мире быть замыкание электропроводки! Абсурд!

– Думаю, пожар – дело рук майора… – сказал Саморядов. – Судя по его глумливой физиономии, он был счастлив, когда полыхало в конце вагона.

– Но цель? Какова цель? – повторила свой вопрос Матильда.

– Возможно, он хотел тем самым отомстить пассажирам, – высказал предположение Саморядов, – за то, что они не оказали ему поддержки, когда он захватил служебное купе и хотел остановить поезд.

Звездинцев неожиданно улыбнулся.

– А как вам наш общий любимец Костян? – спросил он. – Он так трогательно нес на руках немолодую даму из девятого номера, желая спасти ее от огня. И откуда что взялось?.. Быть может, Наташа прогадала, дав ему от ворот поворот? – позволил себе пошутить артист.

– Возможно, он побывал на исповеди у отца Иоанна? – высказала предположение Матильда.

– И отец Иоанн пробудил его добрейшую душу, прятавшуюся в грязном тряпье? – язвительно продолжил Саморядов. – Кто-нибудь из вас видел близко глаза этого парня? А я видел… Перед тем, как он пырнул меня чем-то острым в живот… Это были глаза человека, привыкшего творить зло…

– В жизни всякое бывает. А вдруг его посетило раскаяние? – сказала Матильда.

– Нам с ним детей не крестить… – заявил Звездинцев. – Еще несколько часов, и всё, конец! – И после короткой паузы задумчиво добавил: – Только какой это будет «конец»?.. Мне что-то захотелось спать, – неожиданно признался он и предложил: – Может, соснем пару часов?

Наташа покачала головой.

– Нет-нет, вы как хотите, а я не буду тратить свои последние часы на сон, – решительно отказалась она. – Мы не знаем, что нас ждет в конце пути… По всей видимости, тот же мрак, что у нас за окнами. Поэтому я хочу выпить вина… Хочу веселиться! – Она вскинула вверх руки и сделала жест, словно щелкнула кастаньетами. – Хочу видеть вас рядом, слышать ваши голоса. За время этой поездки, – она взглянула на мужчин, – вы для нас с Матильдой стали близкими людьми. Простите за этот пафос.

Как только стало ясно, что пожар потушен и опасности больше нет, Костян опустил Юлию с рук на пол, проводил ее до купе. Следом пришла Татьяна.

– Слушай, а ты, оказывается, герой, – сказала Юлия Костяну, усаживаясь на диван. – Ты же мог сгореть вместе со своей ношей!

– Да ладно, – отмахнулся тот. – Это было не трудно. В тебе килограммов шестьдесят, не больше. Верно?

– Даже не знаю, как тебя благодарить…

Костян выразительно вздохнул, что означало: ты знаешь, что мне надо.

Юлия усмехнулась.

– Ну что с тобой делать? – проговорила она, соображая, как быть. – Иди, приведи себя в порядок. Умойся. Я тоже себя в норму приведу, вон я вся липкая от пота… Придешь через полчаса.

И тут Костян сказал такое, что сразило обеих женщин наповал:

– Может, это… ты не хочешь? Так скажи, я не обижусь… – И он посмотрел на Юлию взглядом преданной собаки.

Юлия засмеялась.

– Какой же ты еще пацан, хотя и большой, точно слон… Ладно, иди. Сам подумай наедине с собой, что тебе нужно… Или отец Иоанн не только отпустил тебе грехи, но и закодировал от совершения новых?

Костян вышел за дверь и уже из коридора, сунув голову в купе, спросил, обращаясь к Юлии:

– Так я приду?

– Как скажешь.

Когда он ушел, Юлия не спеша сняла с себя платье. Намочила полотенце водой из бутылки, стоявшей на столике. И стала протирать им плечи, шею, подмышки.

– Ты, между прочим, хорошо выглядишь, – сказала Татьяна, наблюдая за ее действиями. – Повстречайся мы с тобой до этой чертовой поездки, никогда не дала бы тебе твоих лет… Вот только зубы тебе надо чуток подправить, и тогда вообще сойдешь за Одри Хепберн в молодые годы…

– Скажешь тоже – Одри Хепберн! – взмахнула рукой Юлия и благодарно взглянула на Татьяну за столь повышенную оценку ее внешности.

Потом достала из сумочки флакончик духов и побрызгала на лицо и шею.

– В Москве, – продолжала Татьяна, – придешь ко мне в стоматологию, и мы подправим тебе зубки… Будет люкс!

– Какая Москва?! – усмехнулась Юлия. – Ты о чем?

– О черт! – опомнилась Татьяна. – Иногда забудусь, и в мыслях – будто еду в отпуск. И думаю при этом, что необходимо сделать по приезде с отдыха…

Побрызгав себя духами, Юлия надела обратно платье.

–Знаешь, Таня…– Она задумалась.– Я вот о чем подумала… В этом вагоне едут самые разные люди… Среди них есть интеллигентные, такие как оперный певец из четвертого купе… Очень привлекательный мужчина. Или его попутчик… кажется, художник… Тоже симпатичный человек… Умный. Наш сосед из восьмого номера… Тот, что лысый, по профессии искусствовед… Тоже, получается, из интеллигентов… По крайней мере, все они люди образованные, воспитанные… Но что интересно… Когда начальник поезда сообщил, что все мы, пассажиры вагона,– покойники, никто из них не попытался подвергнуть сомнению его слова и не сделал ничего, чтобы проверить это утверждение. Они всё приняли на веру. А вот люди, как говорится, нечистые, в смысле дурные, малоприятные, такие как майор или тот же Костян, грубый, необразованный малый с уголовными замашками… Кто там еще? Сосед Костяна, мужик с лицом тюремного надзирателя… Так вот, эти малоприятные люди попытались что-то изменить в существующем ходе вещей. Они пытались остановить поезд и вернуть его, следовательно, и всех нас, обратно. Милым же интеллигентным мужчинам это в голову не пришло! А плохие парни чего-то крутятся, придумывают, стремясь доказывать себе и другим, что они живы, что бы ни утверждал начальник поезда. Тот же Костян, он не сидит на месте, постоянно бродит по вагону в поисках той, которая отдалась бы ему. Его можно осуждать за грубость, отсутствие культуры… но очевидно одно – он пытается доказать себе и другим, что он не мертвая душа, а живой человек. Желание остановить поезд, вероятнее всего, исходило от майора, но поддержали его лишь Костян и его сосед. Ну, еще Шнягин. Та еще тухлая рыба!.. А где прочие? Прочие, проявляя покорность, ведут себя, подобно скотине, которую гонят на убой. Разве не так?

Татьяна, слушавшая Юлию с широко открытыми глазами, восхищенно воскликнула:

– Какая ты умница! Не перестаю тобою восхищаться. Если бы я была мужиком, то взяла бы тебя в жены.

– Не спеши. Я плохая хозяйка, – попыталась сдержать ее порыв Юлия.

– Плевать!

Тут Юлия перешла к деликатной теме.

– Послушай, сейчас сюда придет Костян… – напомнила она. – Ну и сама понимаешь, что за тем последует… Тебе, видимо, лучше… – Юлия не договорила.

– Не бери в голову! – успокоила ее Татьяна. – Я покурю в тамбуре, потом зайду поболтать к проводницам… Черт! – вдруг озадачилась она, забирая пачку сигарет со стола. – Я же отдала свою зажигалку этому… соседу майора… Обещал вернуть и не вернул. Не люблю мужиков, у которых короткая память… Так не хочется идти к ним… Послушай, – осеклась она, – он же брал зажигалку для майора. А майор не курит, он сам как-то об этом сказал… И если следовать твоей логике, пожар в вагоне устроил майор.

– Я тоже так думаю, – согласилась с нею Юлия, и глаза ее блеснули. – Не старуха же, которая едет с малышкой, устроила поджог? И не наши мастера культуры. Майор! Только он! Видимо, рассчитывал на то, что, когда запылает вагон, поезд непременно остановят.

– Юля, какая же ты умная! – вновь восхитилась Татьяна.

Когда некоторое время спустя Татьяна постучала в третье купе, дверь ей открыл Шнягин. Вид у него был удрученный.

– Где моя зажигалка? – потребовала женщина. – Вы собирались вернуть ее через полчаса, но так и не вернули…

– Ах да! – спохватился Шнягин. – Извините! С этим пожаром всё кувырком… Проходите, – пригласил он гостью в купе.

Татьяна вошла, но осталась стоять у входа.

Шнягин предложил ей присесть. Она оглядела купе. На одном из диванов лежал майор, второй был свободен. На него Татьяна и присела.

Майор никак не отреагировал на появление гостьи. Глаза его смотрели куда-то в сторону, взгляд был бессмыслен, словно он находился под действием наркотиков. Иногда на лице его появлялась улыбка, такая же бессмысленная, как и его взгляд. Поверх майора в воздухе плавало что-то похожее на фиолетовую дымку. Отчего одежда, лица обоих обитателей купе и все предметы вокруг приобрели фиолетовый оттенок.

«Что это с майором?» – подумала Татьяна, отметив бессмысленность майорского взгляда.

– Майору немного нездоровится, – объяснил Шнягин, словно догадался, о чем подумала гостья. – Итак, зажигалка, говорите… – Он поискал глазами на столике, где стояли тарелки с остатками еды и пустые бутылки из-под напитков. – Где же она?

Подошел к лежащему пластом майору, стал аккуратно ощупывать карманы его брюк. В одном из них он нащупал что-то похожее на зажигалку. Полез в карман. Это оказалась древнеримская монета с изображением императора Нерона на лицевой стороне.

– Майор, оказывается, нумизмат, – удивился Шнягин и продолжил поиски.

Наконец он нашел зажигалку и со словами благодарности протянул ее Татьяне. И даже раскланялся при этом в знак извинения.

– Хотите чаю? – предложил он. – Или бокал вина?.. Майор, надеюсь, скоро придет в себя…

Татьяна отказалась. И уже на выходе, одолеваемая любопытством, спросила:

– Скажите… это майор устроил пожар?

Шнягин замялся.

– Это было замыкание…

– Вы хотите сказать, замкнуло проводку?

– Вот именно…

Татьяна хмыкнула.

– А зачем вы брали зажигалку?

– Майору хотелось выкурить сигарету… – соврал Шнягин.

– Ну и как? Выкурил?

– В последний момент он передумал… – занервничал Шнягин, недовольный тем, что дама из восьмого купе устроила ему допрос.

– Ладно, я пойду, – сказала Татьяна.

– Подождите! – остановил ее Шнягин. – Мы как-то толком не познакомились… Я – Шнягин, Леонид… правительственный чиновник. Посидите со мной еще немного, а то выть хочется от того, что происходит.

Татьяна покачала головой. Ей был не по душе этот упитанный, моргающий левым глазом человек.

– Вы не в моем вкусе, – откровенно заявила она. – К тому же я женщина в возрасте, когда меньше всего испытываешь желание уединиться с незнакомым мужчиной… Кроме того, я боюсь вашего майора. Бр-р!

– Напрасно вы так… – выдохнул Шнягин. – Признаюсь вам, я так одинок в этом вагоне, – пожаловался он, – ни близких, ни друзей…

– Мы все здесь без друзей и близких… Впрочем, если бы вы обратились ко мне раньше, возможно, мы смогли бы подружиться… Но не теперь – в последнюю ночь… Извините!

– Хотите, я вам денег дам? – вдруг предложил Шнягин.

– Зачем? – засмеялась Татьяна.

И, качая головой, смеясь, ушла.

Атмосфера душевного равновесия, царившая до пожара в купе Звездинцева и Саморядова, так и не вернулась. Все сидели удрученные. Печальные думы одолевали каждого.

– Чума есть, – вдруг иронически заметил Звездинцев, – а пира нет!

– Прощай, Боккаччо! – вздохнул Саморядов.

Но расходиться не спешили, не хотелось оставаться наедине со своими невеселыми мыслями. Все молча поглядывали друг на друга, время от времени попивая из бокалов вино. Молчание при этом не выглядело чем-то противоестественным, так иногда подолгу молчат в своей компании хорошо знающие друг друга люди. Саморядов достал свой блокнот, карандаш и принялся зарисовывать сидящих перед ним сестер.