– Это будет наш ответ Чемберлену. Слышал про Чемберлена? – возбужденно продолжал майор. – Был такой британский министр. В тысяча девятьсот двадцать седьмом он пригрозил России разрывом дипломатических и торговых отношений, что вызвало бурю возмущения в стране. Чего только не предлагали наши граждане в качестве ответной меры! Это называлось тогда «наш ответ Чемберлену». Короче, у нас будет свой ответ Чемберлену, то есть начальнику поезда! Вот для чего нужна водка… Водка – это горючее, которое быстро воспламеняется, другого здесь не достать.

– Ты собираешься устроить пожар?! – Глаза у Шнягина полезли на лоб. – О господи, зачем? Мы все сгорим в этом коробке!

– Если загорится вагон, им придется остановить поезд… – заявил возбужденно Черкизов. – И тогда мы заставим их повернуть обратно.

– Может, не надо? – осторожно поинтересовался Шнягин, и оба его глаза замигали, как габаритные огни автомобиля, включенные во время аварийной остановки.

– Ты что же, не хочешь вернуться домой? – спросил майор. – Не хочешь в родное министерство?

– Хочу… Но мы же вроде…

– Вроде! – нахмурился Черкизов. – Не знаю, как ты, приятель, а я живой! Потрогай меня, послушай сердце… Оно бьется!

Приблизительно четверть часа спустя Шнягина видели в коридоре. Тот шел вдоль купе и спрашивал: у кого есть зажигалка?

Курящих в вагоне оказалось трое: охранник Буги-Вугин, бухгалтер и Татьяна из девятого купе, соседка Юлии.

Буги-Вугин заявил, что зажигалка куда-то задевалась (соврал), бухгалтер признался, что прикуривал от спичек, но коробок со спичками по случайности намок в пролитом чае, и последний раз прикуривать он ходил в девятое купе к женщине Татьяне.

В поисках Татьяны Шнягин постучался в девятое купе и, к своему удивлению, обнаружил там, в объятиях второй женщины, Юлии, льющего слезы Костяна; это его так поразило, что он тут же забыл, зачем пришел.

И только когда Шнягина спросили: «Что вам угодно, мил друг?» – вспомнил о цели своего визита и попросил у Татьяны зажигалку, предварительно сообщив ей, что видел ее неоднократно в тамбуре курящей.

Татьяна протянула ему зажигалку и при этом сказала, что дает ее только на полчаса. «Больше получаса я без сигареты не выдержу», – объяснила она.

Шнягин рассыпался в благодарностях и пообещал вернуть зажигалку намного раньше.

Глядя, как Шнягин униженно рассыпается в благодарностях, Татьяна вспомнила, каким важным и величественным стоял он на платформе перед тем, как сесть в поезд, когда она увидела его впервые. Да и первое время, встречая его в коридоре, Татьяна дивилась тому, как важен он и высокомерен. И куда все это делось?

Тем временем майор Черкизов был занят подготовкой к поджогу. Он снял с крючка полотенце, которым пользовался после умывания, расстелил его на диване. Положил сверху бутылку с водкой и аккуратно свернул полотенце в рулон, да так, чтобы бутылка, находившаяся внутри, была не видна. Затем стянул с себя китель и, оставшись в красной майке, аккуратно повесил его на переносную вешалку. Голова у майора больше не кружилась, и он горел желанием продолжить начатое дело.

Вернулся Шнягин, протянул ему зажигалку.

– Жаль, не могу представить тебя, друг, к правительственной награде, – оскалился Черкизов, показывая свои крупные зубы. – Но еще не вечер… – добавил он.

И шагнул к двери. Бросил последний взгляд на столик, где стояла недопитая бутылка коньяка и теснились тарелки с остатками еды.

– Если проводницы вдруг станут спрашивать, где я, скажешь: пошел в туалет и что у меня расстройство желудка на нервной почве.

И вышел за дверь.

Уже в коридоре, когда он шел к туалету, ему встретились сначала малышка Соня, державшая в объятиях куклу, неприязненно взглянувшая на майора (видимо, памятуя слова старухи о том, что в коридоре встречаются плохие дяди, которых следует опасаться), а потом – вальяжно вышедший из своего купе с целью размять члены Грыжин; но лишь искусствовед увидел Черкизова, его словно ветром сдуло – он тут же исчез за дверью купе.

Туалет, по счастью, был свободен. Но даже если бы он был занят, мужчиной ли, женщиной, майор, преисполненный важностью своей миссии, не стал бы церемониться и выбросил бы любого посетителя наружу, независимо от того, какую тот нужду справляет. Ничего, доделает свое дело в другом месте! Миссия, которую возложила на него судьба, по мнению майора, не требовала деликатности в выборе средств, ведь от его действий зависела дальнейшая участь всех пассажиров вагона, независимо от их убеждений и политических пристрастий. Сейчас он, Черкизов, был единственным защитником всех этих слабых, введенных в заблуждение людей.

Закрывшись в туалете, майор положил рулон из полотенца на плоскость раковины у стенки. Находясь там, решил Черкизов, рулон не будет виден начальнику поезда, появись тот в зеркале над умывальником. А то, что начальник поезда непременно появится в зеркале, как это бывало обычно, майор не сомневался.

Черкизов расстегнул ремень, спустил форменные брюки и уселся на унитаз. Взял в руки туалетную бумагу и, сделав тоскующую гримасу, свойственную немалому числу лиц, справляющих большую нужду, принялся ждать.

Ждал он недолго. Прошло минуты полторы или чуть больше, и в зеркале появилось лицо начальника поезда. Был он в обычной своей одежде при металлических пуговицах и в черной мерлушковой шапке на голове. Он вперил глаза в майора, потом с напряженным выражением на лице оглядел пространство туалета – слева, справа от майора и за его спиной. Не обнаружив ничего подозрительного, вновь пристально взглянул на Черкизова. Майор сжал челюсти, стараясь, следуя навыкам, полученным в школе ФСБ, противостоять возможным волнам гипноза, если они последуют. Ему не хотелось вновь оказаться в развинченном состоянии, ощущать головокружение и вялость в членах. Тем более сейчас, когда ему предстояло столь ответственное дело.

– Надеюсь, вы не станете смотреть, что подо мной в унитазе, – язвительно заметил майор, – и наблюдать за тем, как я натягиваю штаны…

– Содержимое унитаза предоставляю изучать вам, – неприязненно заметил начальник поезда. – Я подобными вещами не интересуюсь.

– Позвольте спросить, – проговорил Черкизов, продолжая отвлекать внимание собеседника, – вы постоянно ходите в кубанке? Насколько я помню, у нас только ряженые казаки да еще артист Боярский не снимают в помещении головные уборы. Говорят, Боярский даже спит в шляпе. А как вы?

Начальник поезда хмуро взглянул на майора и, ничего не ответив, исчез с экрана.

Майор еще некоторое время сидел на унитазе, изображая муки данного процесса. Потом спустил воду, натянул штаны.

Подошел к умывальнику, пустил из крана воду… И пока шла вода, громко журча, словно горный ручей, размотал полотенце. Обнажил бутылку с водкой, свинтил с горлышка колпачок. Вот оно, счастье! – подумал он мстительно. После этого щедро смочил полотенце водкой; и когда понял, что ткань напиталась достаточно, вынул из кармана зажигалку и поджег полотенце. Остатками водки побрызгал стены и пол. Поначалу полотенце неспешно, точно ленивое существо, поддавалось огню, но потом, когда майор добавил сверху порванную на части туалетную бумагу, ярко вспыхнуло, и пламя, прибавляя с каждым мгновением в размерах и жгучести, заполыхало в полную мощь, облизывая пластик на стенке поверх раковины и деревянный шкафчик для туалетных принадлежностей.

Убедившись, что пламя занялось в полной мере, Черкизов покинул туалет и плотно прикрыл за собою дверь. И пока пламя не стало окончательно разрушительным и не вырвалось из кабинки наружу, поглощая все вокруг, поспешил в свое в купе.

«Прости, святой отец, – сказал он про себя, минуя десятое купе, расположенное ближе всех к огню, где обитал священник. – Так нужно! Во имя дела, – объяснил он невидимому собеседнику свои действия. – А тебе Бог воздаст за твои труды и веру…»

Он прибавил шагу, и уже секунд через пятнадцать сидел на своем диване.

– Получилось? – спросил Шнягин с напряженной гримасой: он до последнего надеялся, что майор передумает устраивать пожар.

– Горит… – победно оскалился майор.

И Шнягин лишний раз убедился, какие большие у того зубы, точно у лошади. И на короткое мгновение в его памяти промелькнули картины конных скачек на ипподроме, куда он бегал в студенческие годы, он увидел мелькание копыт, холки лошадей, жмущихся к ним жокеев, лошадиные морды с круглящимися от напряжения глазами. И среди лошадиных тел, голов, цветных шапочек жокеев и прочего он представил майора с оскаленным ртом в образе лошади, яростно рвущейся вперед.

Прошло совсем немного времени, и Шнягин почувствовал запах гари, вонь горящего пластика и прочих ядовитых при горении материалов, которые грыз огонь; почувствовали удушающий запах и другие пассажиры, и сразу вагон наполнился криками, топотом ног.

Шнягин выскочил в коридор одним из первых. Черкизов как бы нехотя последовал за ним. И оба увидели огненную стену в конце вагона и задымленное пространство коридора, которое заполнялось пассажирами, покидающими свои места. Оба увидели старуху, которая крутилась вокруг оси, прижимая к груди малышку и смещаясь в направлении начала вагона, чтобы быть подальше от огня. Затем в поле их зрения попал Костян, большой, плечистый на фоне прочих, он нес на руках Юлию, проталкиваясь через других к тамбуру. В коридоре было тесно, и все жались друг к другу, мешая себе и другим. «Пусти меня! – вырывалась Юлия и била крепким кулачком Костяна в грудь. – Я сама, сама…» – «Не бойся, я тебя спасу…» – убеждал ее Костян, проламываясь вперед и наступая при этом кому-то на ноги, что вызвало новую череду воплей. Кто-то не удержался на ногах и повалился на пол. Люди закрывали рты и носы ладонями, желая спасти себя от удушающего запаха. Проводницы мелькали среди пассажиров, пытаясь им помочь. Саморядов и Звездинцев, чье купе было довольно близко от начала вагона, одними из первых вместе с сестрами пробрались в тамбур и теперь закрывали их своими телами от напора потерявших разум отдельных пассажиров; напряжение росло, тамбур был конечной точкой, уйти еще дальше от огня было невозможно – этому препятствовала наглухо запертая дверь. А огонь шумно, с треском продолжал свое разрушительное дело, исторгая жар и удушливый дым.

– Вы хотели перформанс? Вот он! – мрачно заметил Звездинцев, обращаясь к Матильде.

«Сейчас они остановят поезд и начнут пожарные работы, – подумал с воодушевлением Черкизов. – Сейчас… Ну, машинист, жми на тормоза!»

Но поезд продолжал лететь вперед, как и прежде. И судя по всему, тот, кто его вел, и не думал останавливаться…

Вдруг там, где полыхал огонь, что-то загромыхало, словно кто-то потянул грохочущую якорную цепь с морской глубины, и вслед за этим откуда-то сверху на разгулявшееся пламя обрушились потоки воды, целые тонны. Могло показаться, что поезд несется сквозь водные потоки Ниагарского водопада.

Но вид льющейся на полыхающий туалет воды не успокоил пассажиров. Они продолжали нервничать, толкаться, желая пролезть в тамбур, который, к несчастью, не мог вместить всех желающих. Костян с Юлией на руках остался за пределами тамбура, блатной стыдился выдавливать оттуда старуху с малышкой или же отца Иоанна в обгоревшей со стороны левого плеча одежде, которую затушил кто-то из пассажиров, вылив на плечо священника бутылку воды, взятую с собой.

Лишь один человек не был обеспокоен пожаром. Это был писатель. Он сидел в своем купе и продолжал писать. И когда Настя Заводь, его соседка, призвала его покинуть купе, в ответ только махнул рукой: иди сама.

Потоки воды, будто по воле Божией хлеставшие сверху, в течение нескольких минут погасили пламя, и пространство, где полыхал огонь, теперь только дымилось и шипело, точно разворошенное гнездо змей.

И что интересно, потоки эти, при другой ситуации способные затопить вагон целиком, не катились в сторону жмущихся друг к другу пассажиров с целью поглотить их, а провалились куда-то вниз, под днище вагона. И уже минут через десять, когда пассажиры стали приходить в себя, они увидели, что место, где бушевал пожар, вдруг изменилось, обрело прежний вид, будто и не было всего того, что оставил после себя огонь. И дверь туалета, и стены в коридоре, и купе священника – все было в новом, чистом виде и сияло, как после ремонта.

Вздох облегчения пронесся среди пассажиров. Особенно радовало то, что бесследно ушел удушающий запах, от которого страдали все поголовно. Включая писателя, который в какой-то момент вынужден был оторваться от своего занятия и долго кашлял, закрывая лицо несвежим носовым платком.

И только майор Черкизов заскрипел зубами от ярости, увидев произошедшую метаморфозу и что все вернулось на круги своя. Все его усилия оказались напрасными. Если бы случайному человеку сказали, что в конце вагона некоторое время назад был пожар и там полыхали стены и потолок, он не поверил бы сказанному – мысль об этом особенно бесила майора.

Оттолкнув кого-то, стоявшего на пути, Черкизов, матерясь, прошел в свое купе и завалился прямо в обуви на диван, раскинув поверх белоснежного пододеяльника циркульно ноги.

Включилась громкая связь, и голос начальника поезда призвал все еще опасливо толпившихся возле тамбура пассажиров разойтись по своим местам. Он принес извинения за неудобства, вызванные случившимся пожаром, и выразил уверенность, что подобное не повторится. А тот, кто устроил все это, сказал он, надеюсь, пожалеет впоследствии о сделанном. Начальник поезда не назвал имя майора. Но тем, кто не потерял во время пожара остатки разума, таким как Саморядов или Юлия, видевшим, когда полыхал огонь, глумливую радость на лице майора, было ясно, кто этот злоумышленник. И еще, добавил начальник поезда, помните, что осталось немногим более десяти часов до прибытия на станцию N.

Шнягин, придя к себе в купе, плотно задвинул за собою дверь и уселся на свое место. Сидел, искоса поглядывая на лежащего на диване Черкизова. Оба молчали.

Майору глубоко были противны все пассажиры вагона, которые с первого дня подчинились обстоятельствам и не думали о том, чтобы подвергнуть сомнению обозначенное положение вещей. И он, к несчастью, не мог их наказать за баранью покорность.