– Ты кто?
– Как? – растерялся тот.
– Ты кто? – повторил строго свой вопрос майор.
– Ну как же! Леонид… Шнягин… Мы, можно сказать, с тобой… с вами, – поправился он, боясь рассердить майора, если окажется, что тот серьезно не в себе, – мы неделю как соседи, едем в одном купе…
– Не обижайся, – сказал Черкизов. – У меня что-то случилось с головой… Словно в компьютере поменяли платы… – И жестом остановил Шнягина, пытавшегося что-то ему объяснить. – Подожди!
Шнягин послушно замер.
– Ты кто? – в третий раз повторил свой вопрос Черкизов. Лицо его раскраснелось от возбуждения.
– Шнягин… Замминистра…
– Да-да, кажется, припоминаю… – Лицо Черкизова обрело осмысленное выражение, и стало ясно, что он вспомнил, кем является мужчина, сидящий напротив. – Ты уже не замминистра… Ты отсутствовал несколько суток, и, считай, тебя уволили… – сказал он. – А этот… бородатый, в черном плаще с металлическими пуговицами в виде шариков, с черными глазами, это – начальник поезда! – вспомнил майор и чуть не подпрыгнул на диване.
– Ты… вы, – вновь поправился Шнягин, – потребовали остановить поезд и отправить его в обратный путь…
– Ну конечно! – согласился Черкизов, все окончательно вспомнив. – Остановить поезд… Я, ты и еще двое… Блатной из шестого купе и его сосед – охранник… с идиотской фамилией… Кажется, Рок-энд-роллов или что-то в этом роде!
– Вот-вот! – подхватил Шнягин, радуясь, что к Черкизову вернулась память.
Глаза майора яростно заблестели.
– Еще не вечер… – прошептал он. – Пока есть силы, пока мы дышим, мы будем бороться… Будем работать во славу Кремля… Кремль – это единственное место на земле, где русский дух обретает величие! Верно, Шнягин? Или ты еврей? И русский дух для тебя нечто инородное? Говори, не стесняйся…
– Нет-нет, – закрутил головой Шнягин, – ни в коем разе… – И, обретая прежнюю твердость в голосе, гордо заявил: – Я славянин! И все тридцать поколений моих предков были славянами!
– А до этого кем они были?
– Тоже…
– Что нам диктует русский дух? Мы должны остановить этот поезд! То, что в этом вагоне едут покойники, – наглое вранье! Мы живы, только от нас это тщательно скрывают. Ты посмотри на блатного. Разве этот малый, окажись он в покойниках, хотел бы поиметь всех смазливых бабенок в этом вагоне? Или вот маленькая девчонка, соседка старухи? В ней столько жизни, энергии… Или же сестры из пятого купе? Они так и лезут под мужиков-соседей… Развратная публика! Или возьми спутника певца из четвертого купе. Молчит, себе на уме! А я сердцем чувствую что он из тех, кому наплевать на общее благо, он и ему подобные хотят развалить страну и сдать ее с потрохами «пиндосам»… Нет, мы обязательно должны остановить этот поезд!
В это мгновение в купе вдруг включился телевизор, и на экране крупным планом появился начальник поезда. Вид у него был недовольный.
– Послушай, майор, не продолжай бузу! – заявил он, обращаясь к Черкизову. – Поезд вам не остановить. К вам пока не стали применять серьезные меры, но может быть иначе.
И опять Черкизов испытал на себе его гипнотическое воздействие. Он ощутил вялость в членах, размытость мысли, неспособность сосредоточиться на чем-либо одном. И Шнягин, сидящий напротив, вновь показался ему человеком незнакомым, в лице которого было что-то лошадиное, и когда этот незнакомец стал открывать рот, майор вместо человеческой речи услышал конское ржание.
Удовлетворенный тем, что Черкизов погрузился в полубессознательное состояние, начальник поезда переключил свое внимание на Шнягина, который напрягся, ожидая какого-либо подвоха.
Тем временем во всех купе одновременно загорелись экраны телевизоров, и пассажиры, оторвавшись либо от еды и разговоров, либо от невеселых размышлений, увидели там начальника поезда.
– Прошу внимания господ пассажиров! – заговорил начальник поезда, вперив, как показалось каждому, в него свой строгий взгляд. – Прослушайте информацию…
И пассажиры, встретившись с ним глазами, как-то заерзали, занервничали, боясь услышать в очередной раз что-либо малоприятное. А писатель из второго купе, тот, что торопился завершить свою книгу и для которого дорога была каждая минута, намеренно повернулся к экрану телевизора спиной – не желая ни видеть, ни слышать; по его разумению, ничего другого, кроме того, что все едущие в вагоне «отбросили копыта» и должны вести себя прилежно, начальник поезда сообщить не мог. Писатель же дорожил каждым мгновением. Даже когда естественные потребности требовали его ухода в уборную, он прежде просил свою соседку сходить туда и выяснить, свободен ли туалет, чтобы не тратить драгоценное время на ожидание в коридоре.
Одним словом, вся публика в вагоне замерла перед экранами телевизоров. И даже Костян вместе с Буги-Вугиным, еще не отошедшие полностью от воздействия гипноза, повернули лица к телевизору.
– Итак, господа пассажиры, уже через сутки мы прибудем в пункт назначения. Вы должны быть готовы к этому моменту…
Услышав эти слова, Татьяна из девятого купе обратилась к своей соседке Юлии.
– В каком смысле «быть готовы»? – спросила она недоумевая. – Можно подумать, что каждый везет уйму вещей, которые надо заранее уложить в чемоданы. У меня, кроме одежды, которая на мне, да смены нижнего белья, ну и косметички, ничего нет.
– Ну, мало ли! – пожала плечами Юля. – Возможно, он имеет в виду, чтобы к приезду на станцию N все были бы одеты, умыты и трезвы.
Тем временем начальник поезда продолжал:
– Примерно за час до конца пути каждый из вас должен достать из ящика для багажа свой чемодан. Автоматические замки в них откроются сами собой. В каждом чемодане вы найдете два предмета – защитный шлем, похожий на те, что обычно надевают мотоциклисты, и ранец на заплечных ремнях, в котором находится аппарат для катапультирования. Наденьте на себя шлем и ранец. Они помогут вам на заключительном этапе. Дальнейшие инструкции вы получите примерно минут за тридцать до выхода из вагона. Желаю бодрости и спокойствия!
И начальник поезда исчез в затемнении… А на экранах телевизоров появился спортивный, жизнерадостный президент Трутин. Полуобнаженный, с крепким торсом, похожий на древнегреческого бога, он сидел в байдарке-одиночке и, энергично махая веслом, шел на рекорд скорости, двигаясь по освещенной утренним солнцем широкой реке. Вокруг него, желая уберечь Трутина от каких-либо нежелательных встреч с водными туристами, плыло дружное семейство из нескольких военных катеров, украшенных российскими флагами, которые трепал веселый ветерок. На палубе каждого катера стояли в полной амуниции пехотинцы, готовые в любой момент десантироваться на сторону и дать отпор любому противнику, появись он здесь.
В небе над головой Трутина ласково махал крыльями белый аист, частый спутник президента во время его путешествий по российской глубинке, у которого Трутин не раз гостил в гнезде, постигая законы птичьего гостеприимства, и с которым сдружился навеки. За кадром звучала жизнерадостная музыка, от которой было так хорошо и приятно на душе, что хотелось петь и целовать всех встречных. Особенно женщин!
Подобное чувство возникло и в душе Костяна, после чего безвольная мясная туша, каковой он являлся, пока находился под воздействием гипноза, зашевелилась, обрела энергию, и он стал прежним Костяном.
– Хорошо плывут… – одобрительно заметил он, обращаясь к Буги-Вугину, глядя на плывущего в байдарке Трутина и армаду катеров вокруг него.
– Красиво! – согласился тот.
Костян широко потянулся, словно хотел проверить работоспособность своих мышц, и, убедившись, что все в порядке, вновь обратился к соседу:
– Выходит, Ванюха, мы будем с тобой как космонавты. Шлем поверх башки, ранец с ракетой на спине, огонь из-под жопы… Сколько, этот начальник сказал, у нас осталось времени?
– Сутки.
– Сутки… – прикинул Костян. – Ладно, надо заказать жратву и выпивку, я проголодался… Устроим, так сказать, прощальный выпивон. Позовем чернявую из девятого купе и ее соседку… Ничего, что они бабы немолодые, потертые, но, как говорится, на безрыбье и жопа соловей! – Костян игриво оскалился. Потом о чем-то задумался, посерьезнел. Почесал в затылке. – Знаешь, – сказал он, – эта чернявая… как ее?.. кажется, Юлька… Смелая баба и душевная…
– Тебе видней, – ответил Буги-Вугин. – Я больше по футболу, а бабы – это не мое! Бабы – народ капризный! От них всегда жди неприятностей. Хотя понимаю их необходимость для продолжения жизни и движения, так сказать, в мировом пространстве…
– Ты сам-то женат? – скептически посмотрел на него Костян.
– Женат.
– Давно?
– Да лет пятнадцать уже…
– Изменял ей? – спросил Костян.
– Ни разу.
– Врешь!
– Вот те крест! – перекрестился Буги-Вугин. – Я же тебе сказал, что я больше футболом интересуюсь. А бабы – это так… Бог их нам в нагрузку дал. Что в них? Сиськи, зад и глаза, что в кошелек вечно глядят! – И неожиданно спросил: – А если майор вновь придет за нами? Скажет, пошли, мужики, еще раз попробуем?
– Сам и пойдет… к едреной фене! А я больше не хочу… – И, глянув во тьму за оконным стеклом, в сердцах воскликнул: – Когда же эта черная херня за окном кончится? Солнца хочу! Солнца!
После того как, сделав свое сообщение, начальник поезда исчез с экрана, Звездинцев, Саморядов и сестры некоторое время озадаченно молчали, обдумывая услышанное. Потом Саморядов взял в руки пульт и выключил телевизор, где вдохновенно, захлебываясь от восторга, болтал диктор, рассказывая о плывущем на байдарке в окружении военных катеров президенте Трутине.
– Что вы обо всем этом думаете, друзья мои? – спросил Звездинцев. За время пути он как-то потускнел, осунулся и выглядел усталым.
– Меня смущает наличие в чемоданах аппарата… для ка-та-пуль-тирования… – выговорила по слогам Матильда. – Объясните, что это за ёрш и с чем его едят?
Она бросила взгляд на Саморядова, предполагая, что тот больше Звездинцева разбирается в вопросах техники.
– Когда в истребителе отказывает двигатель, летчика с помощью этого аппарата пулей выбрасывает из кабины, и дальше он летит уже на парашюте… – попытался объяснить принцип катапультирования Саморядов.
– Выходит, нас… будут ка-та-пуль-тировать? – расширила глаза Матильда.
– Вероятно…
– Куда?
– На Ай-Петри или на Марс, – мрачно пошутил Звездинцев.
– Я не хочу на Марс, – заявила Матильда.
– Нас никто не будет спрашивать, Мати… – сказал Саморядов. – Во всяком случае, надо готовиться к худшему.
Звездинцев хлопнул в ладоши.
– Всё! – воскликнул он. – Аут! Не будем о грустном. Мы знаем, что с каждым из нас случилось, и рассчитывать на благостный финал не приходится. Это не фильм с «хеппи-эндом»… Я думаю, каждый из нас уже смирился со своим положением… Давайте устроим пирушку и проведем оставшееся время в дружеском общении… – призвал он. – Будем пить вино, разговаривать, рассказывать о своих близких и друзьях, вспомним интересные истории, которые случались с каждым из нас…
– Давайте! – оживилась Наташа, сидевшая до этого с печальным лицом – мысли о дочери, муже, о родителях, оставшихся где-то там, откуда ушел этот печальный поезд, нет-нет да и пронзали острой иглой ее сознание. – Получится что-то вроде «Декамерона» Боккаччо.
– Интересная мысль… – согласился с нею Звездинцев. – Только хватит ли у нас пороху, как у Боккаччо?.. Во всяком случае, мы находимся в изоляции, как и герои «Декамерона», осевшие на время чумы в деревне…
– Пирушка и истории в духе «Декамерона» – это хорошо, – кивнул Саморядов. – Но сначала давайте закажем еду.
– Мне кажется, с едой могут быть проблемы, – заявила Матильда. И объяснила почему: – После того, что устроил майор, проводницы могут отказаться обслуживать пассажиров.
– Не должны! – воскликнул Звездинцев. – Эти женщины не официантки из общепитовской столовой, которые в случае хамского к ним отношения могут обругать клиента и уйти. У наших проводниц иные взаимоотношения с миром живых и мертвых. Во всяком случае, у нас нет выбора… – И он нажал кнопку вызова проводниц.
Ждать пришлось недолго. Минуты через две открылась дверь, и на пороге появилась Валентина, живая, здоровая, без следов травмы на руке. Но лицо у нее было хмурое, напряженное, в нем не было былой доброжелательности. В руке она держала электрошокер, который теперь носила с собой постоянно, отправляясь в то или иное купе.
– Вызывали? – сухо спросила она. – Чего желаете?
– Валя… Видите ли… – заговорил Звездинцев, – мы выражаем вам сочувствие и осуждаем действия майора и его подручных…
– Благодарю.
– Поверьте нам, – добавила Матильда, – мы против подобных методов решения проблем. У нас тоже есть вопросы, но…
– Ладно… – скупо улыбнулась Валентина.
После этого компания стала дружно обсуждать, что заказать из еды и напитков для задуманной пирушки.
В это время писатель, мужчина с изнуренным лицом и редкими непричесанными волосами, в мятых брюках, одна из штанин которых была подвернута до колена, покинул туалет, находившийся в конце вагона, в котором он провел некоторое время, сожалея в очередной раз о том, что приходится отрываться от работы над романом, и направился в свое купе.
Неожиданно путь ему преградил один из пассажиров, поджидавший его специально, лицо которого ни о чем писателю не говорило, так как он старался в этой поездке лица, как нечто лишнее, не запоминать. Это был бухгалтер из восьмого купе.
– Могу я с вами поговорить? – сказал он.
– Только быстро. Мне дорога каждая минута…
– Я узнал, что вы писатель…
– Ну.
– Пишете роман…
– И что? – Писатель не понимал, чего от него хочет мужчина, вставший у него на пути.
–У меня к вам просьба… Вставьте в свою книгу вот этот текст: «„Дорогая, значит, вы хотите использовать недвижимость в Штатах, чтобы составить свое счастье?“ – спросил Свекольников у Анны».
– Зачем это? – удивился писатель.
– Видите ли… Я понимаю, это звучит странно… Мне хочется, чтобы от меня что-то осталось в людской памяти… – попытался объяснить бухгалтер. – Сам-то я книги не пишу, я работаю бухгалтером на шоколадной фабрике.