– Оставьте глупые шутки! – И заговорил строгим тоном: – А теперь выслушайте меня. Мы хотим остановить этот поезд и отправить его в обратную сторону… Понятно? Мы желаем вернуться туда, откуда нас увезли… Вокзал или что там?

– О-ох! – выдохнули одновременно проводницы, ошеломленные этим заявлением. – Это нельзя… невозможно…

– Если вы поможете нам, обещаю, ни одна из вас не пострадает. Сейчас вы свяжетесь с начальником поезда, сообщите ему, что вас взяли в заложницы и что захватчики требуют остановить поезд… В противном случае вам будет очень плохо. Понятно?

– Вы потеряли голову, майор! – заявила Ангелина. – Вы забыли, где вы находитесь и в каком состоянии нынче пребываете?

– Я ничего не забыл. У меня хорошая память.

– И что же вы намерены с нами сделать, если мы откажемся подчиниться? – с вызовом спросила Валентина.

В разговор грубо вмешался Костян.

– Я тебя затрахаю, сучка, до посинения! – заявил он Валентине. – Сутки будешь отходить!

Черкизов остановил его жестом – дескать, не спеши, парень!

– Напрасно вы думаете, что здесь, у себя в вагоне, вы неуязвимы, – заявил он. – Мы будем ломать вам пальцы… – И он указал на щипцы, висевшие у него на шее. – А это очень больно.

– Да, это больно, – согласилась Валентина. – К счастью, через десять минут боль проходит и раны исчезают.

Майор садистски улыбнулся:

– Я буду лично ломать вам пальцы неоднократно в течение часа… В этом случае боль будет постоянной, и вы сойдете от нее с ума.

– Не спорьте с ним, женщины! – посоветовал дружеским тоном Буги-Вугин, словно сочувствовал проводницам и был на их стороне. – Майор сделает то, о чем говорит. Поверьте! Так что не тяните резину, вызывайте начальника поезда.

Промучившись с минуту в сомнениях, Ангелина нажала какую-то кнопку на панели управления хозблоком, поверх которой круглился небольшой динамик. Как выяснилось впоследствии, динамик одновременно являлся и микрофоном.

Несколько секунд было тихо. Потом динамик издал хрип, словно на другом конце кашлянул простуженный, и послышался голос начальника поезда.

– В чем дело? – спросил он. – Почему вышли на незапланированную связь?

– У нас ЧП, – объяснила Ангелина. – Трое пассажиров ворвались к нам в купе и взяли нас в заложницы…

Начальник поезда удивленно хмыкнул.

– Это что-то новенькое… – Некоторое время он пребывал в молчании, потом спросил: – Чего они хотят? Каковы их требования?

– Они требуют остановить поезд и отправить его обратно…

Начальник поезда засмеялся.

– Эти господа юмористы! Впервые встречаю таких шутников.

– Если не будут выполнены их требования, – продолжала Ангелина, – они пообещали переломать нам пальцы…

– Вот даже как… Кто у них главный?

– Майор из третьего купе…

– Этот тот, с лошадиными зубами? Тот, что устроил бузу в первые сутки?

– Он.

– Хорошо, я с ним поговорю…

Над входной дверью загорелся плоский экран телевизора, и на нем появилось лицо начальника поезда. Он, как и при первом своем появлении, одет был в черный наглухо застегнутый плащ с металлическими пуговицами в два ряда в виде шариков, на голове красовалась кубанка из черной мерлушки со сверкающим кружком размером с монету на лицевой стороне.

– Господа, – обратился он к захватчикам, – я готов вести переговоры.

Майор, услышавший у себя за спиною голос, вздрогнул от неожиданности и резко повернулся назад – к экрану телевизора.

– Слушаю вас…

– Это я вас слушаю, майор, – проговорил начальник поезда.

Майор поправил фуражку, которую надел, прежде чем идти на операцию. Отсутствие головного убора, по его убеждению, делало внешний вид офицера, находящегося при исполнении, менее значительным.

–Состоя на службе в органах безопасности,– заговорил майор решительным голосом,– и имея полномочия в случае возникновения кризисной ситуации брать руководство на себя, я решил воспользоваться этим правом. Потому как я человек служивый и отвечаю не только за себя, но и за жизнь и здоровье российских граждан, находящихся в зоне моего внимания. Нам, пассажирам, толком не известно, куда и с какой целью следует этот поезд. В начале пути нам было заявлено, что поезд следует до станции N, а что такое «станция N» и с чем ее едят, от нас скрывают. Невольно напрашивается вывод, что группа людей, находящихся в этом вагоне (о пассажирах других вагонов информации не имею), оказалась захваченной неизвестными лицами и с неизвестными целями. Возможно, нас хотят использовать в террористических актах против мирного населения. Или же собираются опробовать на нас новые вакцины, обладающие разрушительным действием, чтобы использовать их впоследствии в бактериологической войне. Возможно, и что-либо третье. Мы этого не знаем…

Весь этот монолог Черкизов произносил с важным лицом, хмурил брови, как-то странно жестикулировал руками, то поднимал правую вверх, то левую, и время от времени пристукивал каблуками, словно бил чечетку. В какой-то момент своей речи майор услышал свой голос со стороны, он доносился из коридора, и понял, что его речь транслируется по громкой связи и ее слышат во всем вагоне, чего ему не хотелось. Чем меньше рядовой публике известны детали операции, тем лучше. «Ладно, – нахмурился он, – пусть слушают!»

– В начале нашего пути, – продолжил майор, – вы, господин начальник поезда, на встрече с нами заявили, что все мы – «мертвые души», и красочно, с талантом, достойным мастеров литературы, расписали, от чего и при каких обстоятельствах скончался каждый из нас. Многие вам поверили. Но не я! Я знаю, на какие уловки способны преступники, чтобы добиться осуществления своих целей… Учитывая все это, я взял на себя ответственность за жизнь пассажиров этого вагона… Мы, – тут он перешел с «я» на «мы», – требуем остановить поезд и отправить его в обратную сторону, туда, откуда он вышел!

Начальник поезда слушал майора с непроницаемым лицом.

– Эх, майор! – проговорил он с оттенком сожаления, когда Черкизов закончил. – Вы понятия не имеете, как действуют механизмы, движущие каждым из вас в нынешних обстоятельствах… Допустим, я остановлю поезд, допустим… Но если это произойдет, подобное вмешательство в высший промысел отразится на каждом из вас разрушительно. Окончательно и бесповоротно. Вас не пугает это?

– Нет, не пугает.

В четвертом купе, как только включилась громкая связь, Звездинцев, Саморядов и сестры слушали речь майора и последующий его диалог с начальником поезда. Когда прошло удивление, вызванное происходящим, все сразу как-то зашевелились, заерзали на диванах, оглядывая друг друга с немым вопросом: что это?

Саморядов даже поднялся со своего места.

– Черт возьми! – воскликнул он. – Кто уполномочил этого майора говорить от лица всех нас?.. Лично я не давал ему такого права!

– И я не давал… – согласился с ним Звездинцев.

А Саморядов сердито продолжал:

– Действительно, если не понимаешь, что к чему, лучше не вмешиваться в Божий промысел. Можно единым махом разрушить все то, что нас окружает… Не знаешь броду, не лезь в воду!

Он открыл дверь, выглянул в коридор. Посмотрел по сторонам. Увидел Шнягина, топтавшегося возле служебного купе. Вернулся обратно.

– Я тут признался Наташе, что хочу разбить в туалете окно и выпрыгнуть наружу, – заговорил он, обращаясь к Матильде и Звездинцеву. – Наташа отговорила меня… Но если бы я выпрыгнул, то рисковал бы только своей жизнью, но не жизнями других… Этот же психопат майор… – Саморядов не договорил, неожиданно задумался. – До конца пути осталось полутора суток… Я тут подумал, быть может, наше общение и есть то главное, чем следует дорожить? В этом что-то кроется важное, как мне кажется.

Тут вновь зазвучал по громкой связи голос начальника поезда:

– Послушайте, майор! Не следует устраивать хаос. Вы бы лучше использовали отпущенное вам время для того, чтобы осмыслить свою завершившуюся жизнь, осмыслить и понять, что было в ней греховного, что не удалось, и, быть может, получить после этого право на вторую попытку в ином времени. Вы же устроили здесь цирк. Призываю вас и ваших помощников остановиться и разойтись по своим купе. Ваша затея обречена на провал…

Наступила тишина. Пассажиры во всем вагоне замерли в ожидании ответа майора.

Но майор Черкизов не привык давать задний ход. Глядя в лицо начальника поезда, он повторил свое требование:

– Остановите поезд!

– Это невозможно…

Костян и Буги-Вугин, на которых произвели впечатление слова начальника поезда, тоже ждали, что скажет в ответ Черкизов. И разочарованно вздохнули, когда тот отказался изменить свои намерения.

– Значит, так, бойцы, – заявил майор, – заприте дверь и свяжите этих рыжих дур! Будем стоять до победного! Наши люди отступать не привыкли.

– А как же я? – послышался из коридора жалкий голос Шнягина.

– Карауль снаружи…

Те, кто знал Шнягина решительным господином, увидь они его сейчас, не поверили бы, что перед ними тот самый замминистра, умевший принимать жесткие решения и безжалостно карать несогласных с ним подчиненных.

Майор посмотрел на начальника поезда, глядевшего на него с экрана, и резко выдернул шнур телевизора из розетки. Экран погас.

– Так-то будет лучше…

Ангелина, пользуясь тем, что внимание всех трех налетчиков было обращено на начальника поезда, незаметно нашарила рукой электрошокер. И как только Буги-Вугин устремился к ней, тут же ткнула шокером ему в грудь. Протрещал электрический разряд, и Буги-Вугин, парализованный, осел на пол.

Костян, обладавший хорошей реакцией, хотя и был нетрезв, мгновенно, не задумываясь, воткнул свой кулак Ангелине в челюсть, после чего та завалилась без сознания на диван.

– Молодец! – похвалил Костяна Черкизов. – С этими сучками только так…

И устремил взгляд на Валентину. Та испуганно забилась в угол.

– Держи эту девку, – велел он Костяну. – С нее и начнем. Сейчас попробуем ее суставы на прочность…

Майор снял фуражку, аккуратно положил ее на столик, предварительно сдвинув в сторону лежащие на нем предметы. Легким движением руки, словно иллюзионист, стянул через голову висевшие на шее щипцы. И когда Костян, обхватив голову и плечи проводницы, крепкой рукой прижал ее к себе, лишив возможности двигаться, взял в руку кисть Валентины.

Несколько мгновений Черкизов изучал пальцы женщины, любуясь ими. Действительно, рука у Валентины была красивая, аристократическая, без единого изъяна, глядя на которую нельзя было сказать, что ее обладательница занимается ежедневной физической работой, от которой пальцы обычно грубеют. Даже жалко было на такой руке суставы ломать.

Костяну, наблюдавшему за действиями майора и державшему Валентину, припомнился эпизод из старого американского фильма, который он видел в детстве. Там присутствовал садист, ломавший поверженному противнику пальцы. И Костян вдруг впервые в жизни подумал, что подобные методы не украшают настоящих мужиков, будь они из уголовной среды или из среды ментовской, если, конечно, они не полные отморозки. Вслед за этим Костян неожиданно подумал о самом себе, о том, что и он не лучше того садиста, американца, – вот проводницу нокаутировал, и теперь та, бездыханная, лежит на диване. Думая над словами начальника поезда, сказанными в адрес майора, Костян задал себе вопрос: может, и вправду он, Костян, многое делал в своей жизни не так? Шел не по той дороге. Не к тому тянулся душой… Но эти мысли, мелькнув в голове, ушли прочь, как уходит под воду рыба, махнувшая хвостом.

Полюбовавшись рукою Валентины, майор сжал два ее пальца – указательный и средний, – вложил их в щипцы и крепко, насколько позволяла сила его рук, сдавил их. Послышался хруст суставов, кровь полилась из рваной раны.

– А-а-а… – вскрикнула Валентина и потеряла сознание.

– Блатной! – обратился майор к Костяну. – Где твой штырь… или что там у тебя было? Нож?

– Кусок стекла…

– Режь ей горло!

– Горло?.. Зачем? – растерялся Костян, удерживая в руках обмякшее тело проводницы. Даже для него это было слишком.

– Затем, чтобы начальник поезда, который это увидит, остановил состав…

– Майор, она и так уже кирдык…

– Режь!

Костян опустил тело на пол, нехотя полез в карман за куском стекла.

Но тут произошло нечто неожиданное, чего ни Черкизов, ни Костян, ни Буги-Вугин, пришедший в себя, предвидеть не могли.

Через запертую дверь, которая вдруг стала зыбкой, как туман, повеяло холодом, и в купе беспрепятственно, будто призрак, проходящий сквозь стены, вошел начальник поезда. И остановился, вытянув вперед руку в черной перчатке с растопыренными пальцами. Лицо его было решительным, глаза горели, как у военачальника, который только что отдал приказ о наступлении.

Взоры находившихся в купе, включая очнувшихся при его появлении проводниц, были устремлены на эту руку. Она притягивала к себе, от нее невозможно было оторвать взгляд, как если бы долго блуждавшие в ночных потемках путники вдруг увидели перед собой полыхающий вдали костер. Еще возникало сравнение с рукой дирижера оркестра, устремленной вперед и ждущей божественного сигнала сверху, чтобы своим взмахом дать музыкантам команду начинать.

Захватчики как-то сникли. Несколько мгновений пребывали в ступоре. Каждый почувствовал какой-то непривычный запах, похожий на запах подгнившего сена и одновременно лампадного масла. Потом все трое, не сговариваясь, точно по команде, молча, словно послушные роботы, двинулись к выходу и, обходя начальника поезда, вышли в коридор и отправились каждый в свое купе.

«Что со мной? – думал майор. – Где я? Что я делал в купе у проводниц? И кто этот человек в черном плаще и кубанке из мерлушки, похожий на распорядителя в цирке?»

Оказавшись у себя в купе, Черкизов механически опустился на свой диван. Некоторое время, довольно долго, смотрел в одну точку перед собой. Затем мысли в его голове сдвинулись с мертвой точки, наподобие секундной стрелки в часах, и он обнаружил сидящего напротив незнакомого человека, подмигнувшего ему левым глазом.