Зато теперь, увидев ее, майор удивился.

– Кто такая? – спросил он.

– Заводь…

– Какая еще, к черту, «заводь»?

– Это мое имя… Настя Заводь.

Майор поморщился.

– О господи! Откуда подобное недоразумение? «Заводь»!

– Это моя фамилия по отцу.

– Ты замужем?

– Нет.

– Выйдешь замуж – обязательно поменяй фамилию! – посоветовал безапелляционно майор.

– Посмотрим… – уклончиво ответила девушка, что свидетельствовало о ее твердом характере.

– Чем занималась в прежней жизни?

– Спортсменка. Лыжница.

– Это хорошо. Ты одна в купе?

– Нет. Со мной писатель… Семен Львович…

– Откуда ты знаешь, что он писатель?

– Сам сказал. Он все время пишет. Сидит и пишет. Ноутбук его дома остался. Поэтому пишет авторучкой. Книгу дописывает… Мало ест, мало пьет, без повода наружу не выходит… Боится не успеть. Говорит, это важно – закончить книгу. Я стараюсь ему не мешать.

– А что же он раньше не дописал свою книгу, если она так ему важна?

– Выпивал, говорит, часто…

– А теперь спохватился?.. – иронически заметил майор. – И о чем же он пишет?

– О жизни, о любви…

Черкизов презрительно хмыкнул.

– Кому нужна его книга? Если он не успеет ее дописать, ничего страшного не случится. Одной книжкой больше, одной меньше… Лет-то ему сколько?

– Шестьдесят…

«Не подходит…» – подумал про себя майор, прикинув, что писатель, в силу возраста, не может быть ему полезным, когда начнутся боевые действия. Слишком стар.

– Значит, так, Настя Заводь… – сказал он, обращаясь к девушке. – Скоро здесь будет неспокойно… Предстоит, можно сказать, классовая борьба с персоналом поезда… Одним словом, иди к себе в купе и закройтесь там с писателем. Никуда не выходите, пока не поступит команда… Ясно?

–Вы о чем? Какая борьба?.. – растерялась Настя. – Начальник поезда сказал, что я умерла от перитонита… Тот же Семен Львович утверждает, что нас везут в царство теней…

Черкизов строго взглянул на девушку:

– Все разговоры о «царстве теней» – провокация! Происки «либерастов», состоящих на службе у Запада! Вот мы с ними и разберемся…

Тут майор увидел идущего обратно Шнягина и шагающих за ним Костяна и Буги-Вугина. И поспешил вернуться в свое купе, чтобы встретить их там.

Когда Шнягин уходил за блатным и его соседом, он уже не моргал глазом, как прежде, а тут вновь стал моргать. Видимо, эти двое что-то сказали ему, отчего Шнягин занервничал, и это тут же отразилось тиком на его лице. Майор сразу заметил эту перемену. При других обстоятельствах он непременно устроил бы нагоняй этим двоим, но не сейчас… Сейчас ему нужны были помощники для осуществления задуманного им плана.

Когда Буги-Вугин, вошедший в купе последним, закрыл дверь и все четверо расселись на диванах, майор спросил:

– Как настрой?

– Боевой, – хрипло отозвался охранник.

Костян же, наоборот, хмуро взглянул на Черкизова.

– Знаешь, майор, если бы ты собрал нас на полчаса позже, ничего не изменилось бы, – недовольно заметил он. – У меня из-за тебя встреча с телкой сорвалась…

– Никуда твоя телка не денется, – успокоил его Черкизов. – Переспишь с нею после… – И, обнаружив, что Костян и охранник пришли с полными бутылками шампанского, что делало оружие менее маневренным, рассерженно воскликнул: – Почему не опорожнили бутылки, вашу мать?!

– Не успели… – сказал охранник. И соврал: – Оба сортира постоянно были заняты – не пробьешься…

Черкизов не стал ругаться, хотя при других обстоятельствах сделал бы это.

– Ладно, – заявил он примирительно, – вам же хуже, когда дело до драки дойдет: такую тяжесть в руках держать… Итак, наша задача…

Саморядов выглянул в коридор и, убедившись, что там никого нет, предложил Наташе перейти в купе к Звездинцеву и Матильде. Что они и сделали.

Артист и Матильда сидели с благостными лицами за столиком и завтракали. Увидев в двери Наташу и Саморядова, оба обрадовались.

–Присоединяйтесь к нам,– сказал артист,– позавтракаем вместе… если считать в этом безвременье данную трапезу «завтраком»… Тут бутерброды, яйца, кофе… На всех хватит.

– Как вовремя! – воскликнула Наташа. – Я жутко проголодалась…

Она присела на диван возле сестры. Взяла бутерброд с ветчиной и зеленью. Звездинцев налил ей кофе в чашку.

Саморядов устроился рядом с артистом.

– Как спалось? – спросил тот.

Вместо Саморядова ответила Наташа, глаза у которой сияли. Всякий искушенный в любовных делах человек сообразил бы, что у нее была счастливая ночь.

– Я впервые здесь выспалась, и меня не мучили кошмары…

Матильда о чем-то вспомнила, и лицо ее стало озабоченным.

– Послушайте, Павел… – обратилась она к Саморядову и почему-то перешла на шепот: – Когда мы собирались ложиться спать, к нам неожиданно зашел… этот майор… Черкизов… Он искал вас и был недоволен, что вас нет на месте… Он что-то замышляет, остерегайтесь его.

– Да-да, он искал вас… – подтвердил Звездинцев.

– Чего мне его бояться? – сказал Саморядов. – Он живым портил жизнь, а я уже покойник.

– Ну их всех к лешему! – воскликнула Наташа. – Прошу вас, забудем про этого майора и всех прочих! Нам осталось ехать менее двух суток. А потом – неизвестность. Мы не знаем, что будет с нами в конце пути… Давайте говорить о нас… Вспомним то радостное, что было у каждого в жизни…

– Может, Антон Петрович что-нибудь споет? Негромко… – вдруг предложила Матильда и с нежностью взглянула на Звездинцева.

Саморядов отметил про себя этот ее взгляд, и глаза его весело заблестели.

– Нет-нет, – отказался артист. – Не могу, нет желания… А петь без желания – все равно что есть несвежую еду… Быть может, перед нашим расставанием, когда мы будем стоять у края бездны, в которой булькает смола и по краям прыгают ловкие ребята с рогами и с вилами в руках, я вам что-нибудь спою… Одну из своих любимых арий, и она станет тем самым, что придаст нам мужества в последние наши минуты…

Наташа вздохнула:

– Жаль, что с нами нет скрипки и альта. У меня руки уже соскучились по инструменту… Мы могли бы с Мати что-нибудь сыграть вам в знак прощания… И хотя наша жизнь оказалась недлинной, но в ней было немало чудесных страниц… Грех жаловаться, верно, Мати? – обратилась она к сестре.

– Да, дорогая, – согласилась та.

И обе как-то одновременно загрустили.

– Не надо отчаиваться! – сказал Звездинцев. – Мы же не знаем, что там на станции N – хорошо или плохо. А вдруг… – Он не договорил.

На лице Саморядова появилась ироническая усмешка.

–А вдруг там Город солнца?.. – продолжил он за артиста. – Уважаемый Антон Петрович, не думал, что вы в свои годы верите в утопии.

Звездинцев ответить не успел.

За дверью послышались шаги. Тот, кто шел там, стукнул два раза в дверь и громко сказал, обращаясь к находящимся внутри:

– Господа пассажиры! Приказ начальства: не выходить из купе до особого распоряжения!..

Потом сообщивший информацию пошел дальше и, постучав в следующую в дверь, повторил те же слова:

– Господа пассажиры! Приказ начальства: не покидать купе до особого распоряжения!

– Не понял! – удивился Звездинцев. – Приказ какого начальства? Начальника поезда?.. Тогда об этом должны сообщать проводницы, а не посторонние… Судя по голосу, это Шнягин… замминистра, – сообразил он. – Хорошую нашел себе работу, бедолага!

Тем временем в девятом купе, где ехали две известные нам немолодые особы, происходил следующий разговор.

– Что-то твой кавалер задерживается, – заметила та, у которой волосы были медного цвета и которую звали Татьяна, имея в виду долгое отсутствие Костяна.

– Ну и черт с ним! – ответила ее черноволосая спутница по имени Юлия. – Это надо ему, а не мне…

Обе пили красное вино и рассуждали о непостоянной природе мужчин, которые, находясь в браке, готовы изменять своим женам со всеми подряд. Лишь бы была смазливая мордашка и то, что между ног. «Мой бывший, – рассказывала Юлия, – однажды готов был изменить мне с кондукторшей в ночном трамвае, стоило мне только задремать… Представляешь?.. Но помешал водитель трамвая – увидел их возню на скамье и потребовал по громкой связи прекратить бл…во…»

И в эту минуту Татьяна как раз и вспомнила о Костяне.

– Вероятно, что-то непредвиденное помешало ему прийти, – продолжила она. – Ведь он так рвался, как бык по весне!

Юлия сделала глоток из бокала.

– Таня, ты так беспокоишься о нем, словно сама хотела бы переспать с ним…

– Фу! Не дай бог! – махнула Татьяна рукой. – Наоборот, я радуюсь, что он не пришел… А тобой я восхищаюсь!

Юлия отставила бокал. Улеглась на диване, вытянула ноги, которые, несмотря на ее возраст, были легкими и красивыми. Положила руки под голову.

– Что касается этого ухаря, – сказала она, – то, как говорится в одном старом анекдоте, такому проще дать, чем объяснять ему, почему не хочется этого делать… Да и ты, я думаю, легла бы под него, если бы он, к примеру, пригрозил убить малышку из седьмого купе…

– Ну, разве что пригрозил бы убить малышку… – согласилась Татьяна и вздохнула.

Юлия взяла со стола сигареты и зажигалку, закурила.

– Признаюсь тебе, меня больше волнует другое, – сказала она. – Я не успела выполнить ряд обещаний, которые дала близким людям… Я пообещала перевести деньги своей племяннице на лечение… Девочке двадцать лет, казалось, все впереди, а тут – онкология… Короче, перечислить деньги ее родителям я не успела… Кроме того, дала согласие переписать свою квартиру на внучку… Тоже не успела… Пообещала подарить своей приятельнице золотые сережки, но закрутилась и не сделала этого. Да мало ли! Есть еще целый ряд не выполненных обязательств… Меня это сильно угнетает, хотя я в меньшей степени в этом виновата… Я же не знала, что скончаюсь на операционном столе… Все случилось неожиданно… Как там говорил Воланд в «Мастере и Маргарите»? Все люди смертны, главное – они внезапно смертны! Внезапно.

Тут в дверь постучали.

Женщины решили, что это явился Костян. Но за дверью прозвучал незнакомый мужской голос:

– Господа пассажиры! – проговорил он. – Приказ начальства: во избежание неприятностей, не выходить из купе до особого распоряжения!

Минуту спустя человек в коридоре уже стучал в последнюю дверь, за которой находился отец Иоанн. И его тоже предупредил, что тот не должен покидать купе.

– Ну вот еще! Пошли они в болото! – воскликнула свободолюбивая Юлия. – А если мне захочется в туалет? Что прикажете делать?.. Мочиться в банку? Мне воспитание не позволяет!

После того как Шнягин, выполняя приказ Черкизова, оповестил пассажиров, что они не должны выходить из купе, и вернулся обратно, в вагоне стало непривычно тихо. Можно было подумать, что обитатели купе вдруг утратили дар речи или уснули все разом. Лишь в седьмом номере беззаботно болтала малышка, задававшая старухе разные вопросы, и ее детский голосок хорошо был слышен по соседству.

Старуха не препятствовала девочке проявлять интерес к различным деталям окружающей жизни, понимая, что малышка находится в том возрасте, когда всё интересно и хочется узнать как можно больше. Она только сказала девочке, попросившейся в коридор, что бегать в коридоре сейчас нельзя, там могут встретиться плохие дяди, которые увезут ее в темный лес и там съедят. «Поиграй лучше с Лялей (речь шла о кукле) в дочки-матери, – предложила старуха. – Расскажи ей сказку…»

Одним словом, в вагоне стало непривычно тихо, что, следует заметить, немало удивило проводниц. Занимаясь у себя пересчетом чистого постельного белья, часть которого еще могла потребоваться (слишком уж неопрятными оказались некоторые пассажиры из числа мужчин!), проводницы не слышали, к чему призывал публику Шнягин, намеренно не постучавший со своей информацией в служебное купе.

– Странно… Почему так тихо? – озадачилась Ангелина и, отложив в сторону стопку наволочек, которую держала в руках, выглянула в коридор.

Пустое пространство коридора выглядело пугающе.

– Не нравится мне это… – сказала Ангелина. – Коридор пуст. Никто не звонит, не вызывает, не просит еды… Что-то здесь не так.

Она задвинула дверь и закрыла ее на запор. И обе принялись за прерванную работу.

Некоторое время спустя в дверь деликатно постучали. И послышался вежливый голос Шнягина:

– Ангелина, Валя, откройте… У нас в купе почему-то не работает кнопка вызова проводников… Я нажимал ее неоднократно, и никакого эффекта… Я хочу заказать еды и кофе, – завершил он свой короткий монолог.

Ангелина, она была ближе к выходу, не подозревая подвоха, открыла дверь.

Как только створка двери отъехала в сторону, в купе, оттолкнув Ангелину, ворвались трое мужчин. Четвертый – Шнягин – остался стоять в коридоре и впоследствии, мигая левым глазом, наблюдал происходящее оттуда.

Во главе троицы, вломившейся в купе, был майор Черкизов. Обе проводницы не очень удивились, увидев его в роли главаря. Вид у него был решительный. На шее на шелковом шнурке, словно странное украшение, висели щипцы для колки орехов. Из-за спины выглядывали Костян и Буги-Вугин.

– Тихо! Сидеть! – приказал майор.

Женщины послушно сели.

– Если будете вести себя разумно, мы вам ничего не сделаем, – заявил Черкизов.

И, прежде чем продолжить свою речь, внимательно оглядел купе, которое было шире всех прочих в этом вагоне, но не настолько, чтобы пятерым, находившимся в нем, было удобно. Задержал взгляд на двух круглых люках, вмонтированных в стенку; через эти люки извне поступала горячая еда для пассажиров, а обратно уходила использованная посуда.

Валентина обратила внимание на то, что Костян и Буги-Вугин держат в руках по бутылке шампанского, которые она же и отнесла им некоторое время назад, и решила пошутить:

– А шампанское зачем? Хотите с нами что-то отпраздновать? Но мы на работе не пьем, скажи, Ангелина! – обратилась она к напарнице.

– Не пьем, – подтвердила та.

Майор презрительно скривился.