Вернувшись обратно к четвертому купе, майор постучал в дверь. Шнягин, метнувшийся было за ним, не успев сбавить ход, ткнулся ему в спину.

– Войдите! – послышался из-за двери голос.

Майор открыл дверь.

Картина, представшая глазам чекиста, некоторым образом удивила его. Художника в купе не было. Певец сидел на диване в обществе блондинки из соседнего купе, и, судя по благостным лицам обоих, они вели разговор, касающийся интимного общения, – так подумалось майору. На столике стояли бутылка вина, два бокала и тарелка с фруктами. Одежда на обоих была в опрятном состоянии, и трудно было понять, переспали они друг с другом и затем привели себя в порядок или все еще было впереди. Подобная неясность была мучительна для майора, он не любил, когда в восприятии событий возникала двойственность. Это раздражало его, мешало обычно логике следственного процесса.

– В купе только вы? – поинтересовался майор.

– Как видите… – ответил певец.

Вопрос, заданный майором, надо признать, прозвучал глупо. И так было видно, что в купе нет третьего, разве что он лежит в ящике для багажа.

Улыбка сползла с лица Звездинцева, и оно стало напряженным, что свидетельствовало о его неприязненном отношении к майору.

– И где же ваш сосед?

– Где-то гуляет… Я за ним не слежу…

Звездинцев решил не сообщать майору, что Саморядов на некоторое время перебрался в соседнее купе. «Я не обязан, – подумал он, – отчитываться перед чекистом. Тем более уже мертвым».

– Когда появится, пусть сразу же зайдет ко мне… Есть важное дело.

–Какие могут быть важные дела в нашем поезде? – иронически заметил Звездинцев и пожалел о своем замечании. Если бы он промолчал, майор уже ушел бы, а так он задержался еще на некоторое время.

– Какие могут быть дела, спрашиваете? Защита основ! В любых обстоятельствах мы должны помнить, что представляем нашу страну! – с пафосом заявил майор.

На лице Матильды отразилась досада – как не вовремя появился этот человек.

– Интересно… И чем таким важным вы занимаетесь в данный момент? – поинтересовался Звездинцев.

– Есть такая профессия – родину защищать.

– В этом вагоне? От кого ее защищать? От мертвых пассажиров?.. Была бы война, были бы здесь солдаты противника, другое дело…

«Попался бы ты мне в прежней жизни, я бы показал тебе, голосистый соловей, где раки зимуют! – скрежетнул зубами Черкизов. – Не посчитался бы с твоими заслугами!» А вслух сказал:

– Для вас, поющей публики, забота об отечестве – вероятно, всего лишь оперетта!

– Если быть точным, товарищ майор, я служу в опере… – заметил Звездинцев. – А это другой жанр.

– «Сердце артиста склонно к измене, и к перемене, как ветер мая…» – процитировал майор в измененном виде строчку из песенки герцога из оперы «Риголетто».

– Я рад, что у сотрудников ФСБ такие глубокие познания в опере.

Матильде вдруг показалось, что лицо майора исказилось до неузнаваемости, глаза полезли из орбит, рот ощерился, явив ряд кривых зубов, весьма похожих на волчьи. И, напуганная этой картиной, она отвернулась к окну, за которым катилась нескончаемая тьма.

– Еще увидимся! – заявил майор и, пристукнув каблуками, вместе со Шнягиным вывалился за дверь, при этом чуть не опрокинул тележку с едой, которую катила по коридору Валентина, направлявшаяся в купе старухи и девочки.

Как только майор и Шнягин переместились в коридор, Звездинцев тут же встал и закрыл дверь. Да еще запер ее на запор. После чего минуту-другую подпирал дверь спиной. Так, ему казалось, будет надежнее, если майор вдруг надумает вернуться.

Матильда поднялась с дивана и, желая успокоить артиста, обхватила его руками и прижалась к нему всем телом. Тот крепко обнял ее в ответ.

Так и стояли они некоторое время, не двигаясь, слушая стук колес.

Выгрузив в купе, занимаемое старухой и девочкой, еду с тележки, Валентина пошла обратно, решив по ходу собрать пустые бутылки и грязную посуду из других купе.

Когда она заглянула к Костяну и Буги-Вугину, те сидели за столиком и пили водку. Костян, после того как договорился с черноволосой женщиной о любовном свидании, решил подкрепить себя некоторым количеством спиртного. Опять же, майор Черкизов мог явиться в любой момент и, нарушая любовные планы Костяна, призвать его к участию в операции, а участвовать в бузе на трезвую голову было неразумно. О том же думал, выпивая, и Буги-Вугин. Но охранник пил умеренно, следуя своим правилам.

На полу, у ног хозяев купе, стояли две нераспечатанные бутылки шампанского. И хотя майор велел вылить их содержимое в унитаз, но тому и другому жаль было выливать такое добро. И они тянули с этим, не зная, как поступить.

Валентина собрала грязную посуду, поставила ее на тележку.

– Я понимаю, вы любители водки, а шампанское зачем заказывали? – поинтересовалась она, увидев под столиком бутылки.

– Это загашник! После сна необходим опохмел, – объяснил Костян. И, мутно улыбнувшись, спросил, в свою очередь: – Послушай, коза, а ты не хочешь перепихнуться?

– Чего-о?

– Давай, не пожалеешь! Я мужик горячий…

– У меня, между прочим, муж есть, – сказала Валентина. – Любимый. И я ему не изменяю.

– Врешь! – оскалился Костян. – Все вы, бабы, слабы на передок, как кошки!

С Валентиной разговор на эту тему он завел сейчас просто так, с целью повеселить себя. Отныне он думал только о черноволосой женщине. Было в той все-таки что-то притягательное! И еще Костяну нравилось, что она его не боялась. И, судя по всему, не боялась никого.

Валентина хотела уже уйти, но Буги-Вугин цапнул ее за локоть.

– Постой, женщина! Ты давно на этом маршруте работаешь? – поинтересовался он.

– Давно.

– И до станции N часто ездишь?

– Ну.

– Тогда скажи нам, какая там флора и фауна? – спросил он глубокомысленно, словно был ученым, изучающим природу планеты. Обычно хмурое лицо его разгладилось, глаза смотрели весело. Видимо, сказалось действие выпитой водки. – Черти там есть?

Валентина неопределенно пожала плечами.

– Значит, нет там чертей… – истолковал ее жест охранник. – Ну, а эти – с крыльями? Архангелы… или как их там?

Валентина опять лишь пожала плечами.

– И архангелов нет?.. Так какого хрена нас туда везут?

Захмелевший Костян поднял вверх указательный палец.

– Слушай сюда! – воскликнул он, обращаясь к Буги-Вугину. – Мне один знающий друган рассказывал, что фашисты в годы войны в концлагерях делали из заключенных мыльницы! Может, и нас для такого дела везут?… Представляешь, Ванька, ты станешь розовой мыльницей, а я – синей? – И он весело хохотнул.

– Ну вас к лешему! – сказала Валентина. – Сходили бы лучше к священнику на исповедь – больше пользы!

И покатила свою тележку дальше.

– Я попам не верю! – бросил ей в спину Костян. – Да и в том, что Бог есть, тоже сомневаюсь… Если б он был, то не дал бы этому легавому пидору подстрелить меня… Ведь я еще молодой, тридцати нет.

Буги-Вугин был человеком иных воззрений, он верил, что существует высшая сила, определяющая ход жизни на земле и движение людских судеб.

– А может, наоборот? Может, Бог сделал тебе доброе дело? – заявил он. – А то представь, прихватили бы тебя менты за мокруху и упекли бы в зону лет на пятнадцать! Чего хорошего?.. А Бог, он уберег тебя от этой мутоты.

– Ишь ты, какой заботливый! – скривился Костян. – С чего это вдруг?..

Саморядов проснулся первым. Некоторое время лежал неподвижно, думая о том, что произошло накануне. Он вспомнил, как овладел Наташей и долго метался с нею в порыве страсти по поверхности дивана, не в силах оторваться от нее. Наташа цеплялась руками то за его шею, то за бедра, не желая отпускать его, словно боялась, что если она расцепит руки, то обязательно полетит в пропасть, из которой нет возврата. Саморядову хорошо помнился вкус ее губ, в котором было что-то нежно-ягодное, отчего, когда он впервые их коснулся, у него голова пошла кругом. В какой-то момент ему показалось, что он держит в объятиях жену Катю. Было в них что-то похожее – в Наташе и его жене. Но, заглянув в очередной раз в глаза женщины, которая лежала под ним, он убедился, что это не Катя, а Наташа, красавица Наташа, с которой ему хорошо, и мысли о жене ушли куда-то на второй, на третий план и еще дальше, не вызвав в нем угрызений совести. Хотя некоторое время спустя, размышляя о своей неверности жене и иронизируя по этому поводу над собой, Саморядов подумал, что если бы он не вступил в связь с Наташей, то могла бы получиться хорошая эпитафия на его могиле: «Даже в загробном мире он был верен своей жене». Увы, этого не случилось.

Саморядов включил ночник в изголовье. Сел. Посмотрел на соседний диван.

Наташа, обнаженная по пояс, крепко спала, повернувшись лицом к спинке дивана. Увидев ее голову с разметавшимися по подушке волосами, тонкую шею, красивый изгиб спины, Саморядов почувствовал, что его переполняет нежность при виде всего этого. И поблагодарил судьбу за то, что в этих драматических обстоятельствах она свела его с этой прелестной женщиной, с которой он, взявшись за руку, может встретить неизбежный конец, ожидающий пассажиров поезда на станции N. А в том, что на станции N ничего хорошего их не ждет, Саморядов не сомневался. Но есть, есть еще немного времени, подумал он, – сутки или двое? – до конца пути.

Саморядову вдруг захотелось нарисовать спящую Наташу. Он достал свой блокнот, карандаш. Нашел наиболее выгодное место для обзора со своего дивана и принялся за работу.

Прошло минут двадцать… как вдруг раздался негромкий стук в дверь. Желая опередить того, кто может шумно войти и нарушить Наташин сон, Саморядов метнулся к двери и аккуратно, стараясь делать это бесшумно, открыл ее.

За дверью стояла проводница Валентина. С нею была тележка, на которой лежала использованная посуда.

Саморядов прижал палец к губам, призывая Валентину говорить тихо.

Та, увидев спящую Наташу, поняла его жест и заговорила полушепотом:

– Грязная посуда есть?

– Потом-потом… – остановил ее Саморядов.

И попросил удалиться.

Когда он вернулся на диван и продолжил работу над рисунком, Наташа проснулась.

Она повернулась на подушке, увидела Саморядова, сидящего с карандашом и блокнотом в руке, улыбнулась.

– Как спалось? – спросил тот.

– Хорошо. – Наташа сладко потянулась. – Впервые за время пути нормально выспалась… И кошмары не снились…

Саморядов пересел со своего дивана на ее диван. Взял в свои руки ее руку.

– Прости меня, – сказала Наташа. – Я вела себя нескромно…

– Перестань, – успокоил он ее. – Все было хорошо… Единственная приятная вещь в нынешних обстоятельствах – это знакомство с тобой.

Наташа присела на постели, чтобы быть ближе к лицу Саморядова, и сказала:

–Если бы мы встретились там…– она так и сказала «там», имея в виду былую жизнь, – между нами ничего бы не было… Я никогда не изменяла своему мужу, – призналась она.

Саморядов обнял ее.

– Ты как будто оправдываешься. Тебе не в чем себя винить. Если бы наши близкие знали о том, что с нами происходит, я думаю, они не стали бы нас осуждать… Мы бывшие люди…

Немного перекусив и выпив две рюмки водки, майор Черкизов вдруг погрузился в прострацию. Сидел некоторое время без движения, подобно гипсовому изваянию, уставившись в одну точку на полу, отчего сосед его Шнягин даже забеспокоился: уж не инсульт ли обездвижил славного майора?

– Эй! – позвал он. – Майор! Ты как? Соображаешь или помер окончательно?

Черкизов так же неожиданно очнулся, как и погрузился перед этим в состояние прострации.

– Помирать нам рановато, – отозвался он словами известной песни, – есть у нас еще дома дела!

Майор зашевелился, задвигался. Пригладил волосы ладонью, поправил галстук. Надел китель с двумя рядами орденских планок.

– Ну что ж, пора делом заняться, – сказал он, потрогал свои щеки, проверяя, не выросла ли за последние сутки щетина.

Майор был убежден, что на всякое ответственное дело следует ходить хорошо выбритым. Щетины на лице не было, щеки были гладкими, как полированная доска. Значит, правду говорил начальник поезда, заявивший на встрече с пассажирами, что в этом поезде у мужчин не растет щетина, а у женщин нет месячных.

– Леонид! – Майор повернулся к Шнягину. – Вот тебе первое поручение. Сходи к Костяну и его соседу… Пусть собираются и идут сюда. Пора действовать. Так сообщил мне внутренний голос.

Шнягин, не привыкший в силу своего прежнего положения быть на побегушках, скорбно поморщился, но спорить не стал. Он был убежден, что единственной силой в этом вагоне, способной на серьезные поступки, является майор Черкизов, и за него следует держаться.

Когда Шнягин ушел, майор бросил долгий взгляд в окно, словно ожидал увидеть там светящийся огнями вокзал, снующих по перрону людей, звезды, мерцающие в небе, и, не получив желаемого, вышел в коридор.

Там он увидел девушку в спортивном костюме, которая занималась гимнастикой напротив второго купе. Длинные светлые волосы ее были собраны в пучок и закреплены фигурной заколкой.

За время хода поезда эта девушка больше других мучилась оттого, что вынуждена бездеятельно сидеть в четырех стенах. И при первой же возможности выходила в коридор и начинала размахивать руками и ногами, прыгала через скакалку, растягивалась на полу в шпагате, мешая проводницам выполнять свои обязанности: разносить пассажирам еду, менять постельное белье, подметать щеткой полы. Как правило, девушка занималась физкультурой, пробудившись ото сна или, наоборот, за час до того, как собиралась улечься спать.

Так уж получалось, что, когда майор появлялся в коридоре, девушки там не было: завершив свои занятия, та отсиживалась у себя в купе, решая кроссворды из толстой книжонки в мягкой обложке. И наоборот, когда она занималась гимнастикой или совершала пробежку на одном месте, майор еще валялся на своем диване или вел самочинные «допросы», целью которых было держать в напряжении местную публику, что, по его мнению, способствовало поддержанию авторитета российской власти. Пересеклись эти двое всего только раз, когда случилась буза и пассажиры осадили купе проводниц, требуя от них правдивой информации. Но тогда Черкизов не обратил на девушку внимания.