Там он увидел старуху, которая читала книгу, и девочку, рисовавшую за столом картинку цветными карандашами.

– Пардон! – растерялся Костян и попятился назад. – Я, кажется, не туда…

Старуха оторвала глаза от книги, сдвинула очки на нос.

– Ты кого-то ищешь, милок?

– Любовь ищу… Но в этом вагоне одни жмурики! – вздохнул Костян.

И хотел уже выйти, но неожиданно передумал и повернулся к старухе лицом:

– А скажи, мамаша… Ты вот старая, много повидала, книжки читаешь… Мне двадцать восемь, а я уже – слетел с копыт… Зачем я жил? Для чего? Зачем ты жила? Зачем эта сука, майор из третьего купе, жил?

Старуха вгляделась в Костяна. Поднялась, села.

– Это каждый сам должен определить, – сказала она.

– Сам? – удивился Костян и присел на диван, на котором сидела девочка. – Выходит, Бог дал мне жизнь, а я должен определить, для чего Он ее дал?

– Есть Бог или нет – вопрос неясный. Поэтому человеку самому необходимо разобраться со смыслом своей жизни.

– Вот те раз… – Костян окончательно растерялся. – Значит, я сам должен решить, на черта меня мать родила?

– Да, парень, ты… А ты, я догадываюсь, жил непонятно как, кидался то в одну сторону, то в другую, и тут, оказавшись в этом вагоне, спохватился.

–Черт возьми! Но вот майор этот, погоняло для бакланов… Он, по-твоему, тоже сам должен был определить смысл, как ты говоришь, своей жизни?

– Да.

Костян покачал головой.

– Знаешь, мамаша, мне больше нравится, когда Бог есть. Если Он дал тебе жизнь, то Он и решает, кто ты и зачем!

Старуха улыбнулась.

– Конечно, проще жить, когда всё за тебя решают другие. В семье – родители, на работе – начальник, в любви – женщина. И за всё дурное берет на себя ответственность Господь Бог. Поди, как хорошо: я выбил человеку зубы, а отвечает за это Бог! Нет, парень, на то тебе и выбор дан. Направо пошел – добро нашел, налево пошел – в дерьмо вошел. Вот и весь выбор.

– Ну, допустим… А как вот эта кроха? – Костян указал на девочку, продолжавшую рисовать, которую не интересовал малопонятный разговор взрослых. – Она ж совсем… дитё… Мало что петрит… – Костян впервые в жизни использовал в разговоре слово «дитё» и сам удивился, что знает его. Обычно маленьких девочек он называл «сикухами», а тут из глубин школьной памяти выплыло это благостное слово «дитё», приведшее Костяна в смущение. – Как она, – продолжал он, – в свои годы, с детскими мозгами, может определить, зачем ей дана жизнь, которую она к тому же уже потеряла?

Старуха улыбнулась, с любовью взглянула на девочку. И вновь повернулась к Костяну.

– Тут есть загадка. Надо думать…

Ангелина по дороге к себе, как и обещала бухгалтеру, зашла в третье купе. То, что она увидела там, надо сказать, ее озадачило.

Шнягин покорно сидел с полотенцем на голове, закрывавшим его лицо. (Черкизов, как и в случае со старухой, накрыл его, чтобы тот своим подмигиванием не отвлекал Грыжина.)

– Что тут у вас? – спросила Ангелина.

Майор невозмутимо взглянул на проводницу.

– Вот, выясняю, как этот гражданин, – он кивнул на Грыжина, – родине служил. Хорошо ли, плохо ли… Если хорошо – зачет, если плохо – неуд.

– И зачем это?

– Чтобы понять, можно ли с ним идти в разведку или нет?

– В какую разведку? Вы о чем?! – напряглась Ангелина. – Вы уже прошлые люди…

–Это мы еще посмотрим, кто прошлый, а кто нет, – заявил Черкизов.

Ангелина бросила взгляд на Шнягина и спросила:

– А замминистра зачем полотенцем накрыли? Уважаемый человек…

– Чтоб не отвлекал того, кого допрашиваю… И потом, ему без разницы, как сидеть – с открытым забралом или закрытым. Скажи, Леонид!

– Да-да. Полотенце мне не мешает. Так даже легче думается о прошлом, – ответил Шнягин.

– Послушайте, майор, отпустите этого мужчину, – сказала Ангелина, имея в виду Грыжина. – У вас нет права допрашивать его. Иначе мне придется доложить об этом начальнику поезда.

Черкизов вызывающе усмехнулся.

– Ваш начальник поезда мне не указ. Я офицер ФСБ с особыми полномочиями! И могу действовать на любой территории так, как посчитаю нужным.

– Ладно, – сказала Ангелина. – Я доложу об этом.

И вышла за дверь.

Через две минуты начальник поезда уже знал о том, что происходит в третьем купе.

В вагоне включилась громкая связь, и все услышали его голос. Начальник поезда обратился к пассажирам с просьбой соблюдать порядок и проявлять терпимость по отношению друг к другу. В противном случае он будет вынужден принять необходимые меры. «До окончания поездки осталось трое суток, и постарайтесь провести их достойно», – заявил он в конце.

Майор Черкизов, к которому в первую очередь относились слова начальника поезда, проигнорировал сказанное по громкой связи и продолжил свое дело.

– У меня к тебе вопрос, шалтай-болтай, – сказал он, обращаясь к Грыжину. – За кого ты голосовал на прошедших выборах? Поди, за либеральное гнилое «Яблоко»? Я по твоей роже вижу! Чем же тебе не угодила правящая партия? Страна встала с колен. Народ сыт, одет… у каждого смартфон в кармане, каждая вторая семья имеет автомобиль… Выходит, ты против сильного государства, за развал и хаос?

Грыжина оскорбило, что майор обозвал его «шалтаем-болтаем». И хотя он был человеком осторожным и многое делал в угоду правящей власти, но тут в нем взыграло чувство протеста. К тому же он полчаса назад исповедовался в своих грехах отцу Иоанну и считал отныне зазорным идти по прежнему пути.

– За кого я голосовал – мое личное дело… – заявил он. – Скажу одно: я всегда был за честные выборы.

– Ах, ты был за честные выборы, – прищурился Черкизов, и рука его по-змеиному поползла по дивану в поисках лежащих где-то поблизости щипцов для колки орехов.

Возбужденный Грыжин не обратил внимания на движение руки майора, но по выражению его лица понял, что сейчас последует что-то нехорошее. Быть может, новый удар в лицо. И он невольно подался назад, закрывая лицо руками.

Но тут случилось неожиданное. Черкизов вдруг как-то сник, закрыл глаза и отвалился на спинку дивана. То ли уснул от усталости, то ли потерял сознание.

В четвертом купе, услышав обращение по громкой связи начальника поезда к пассажирам, Саморядов сказал:

– Сдается мне, что майор из третьего купе опять устроил какую-то пакость. Или Костян куролесит!

– У этой парочки, при всей их социальной разнице, есть что-то общее, – заметил Звездинцев, – как у всех склонных к насилию… Я читал мемуары одного заключенного, выжившего в Освенциме… Так вот, он пишет, что у него было такое ощущение, что все надзиратели в концлагере – близкие родственники, так они походили друг на друга и внешне, и внутренне…

В разговор вступила Наташа.

– Вы слышали, начальник поезда сказал, что осталось трое суток до конца пути… Выходит, мы уже шесть суток в дороге? Ужасно!

Саморядов достал из куртки карманный календарь, в котором он, пытаясь следить за ходом времени, зачеркивал числа. Взглянул, сколько прошло суток.

– Любопытная вещь, – сообщил он, – я, опираясь на свои ощущения, зачеркивал числа в своем карманном календаре, и у меня тоже вышло шесть суток…

Звездинцев зевнул, прикрыв рот рукой.

– Может быть, настало время отдохнуть? – деликатно заметил он. – Все равно ничего другого, кроме тьмы египетской за окном, нас не ждет… – И он устремил взгляд во тьму и сидел так несколько мгновений с хмурым выражением на лице. – Вы знаете, – проговорил он, – тьма бывает разная… Теплая, холодная, тупая… Но здесь она какая-то мерзкая, бесцеремонная, как убийца, который только и ждет момента, чтобы вонзить вам нож в спину…

Наташа поднялась с дивана, протянула руку Саморядову.

– Идемте в наше купе… – Она заметно нервничала оттого, что вынуждена произносить эти слова. – А Матильда останется здесь, с Антоном Петровичем…

Такова была общая договоренность: Саморядов на некоторое время переходит в купе сестер, а Матильда занимает его место. В этом случае, если Костян обнаружит Наташу в одном купе с мужчиной, то он оставит ее в покое.

Саморядов ждал этого момента, у него радостно билось сердце оттого, что он проведет многие часы наедине с Наташей. Ему нравился запах ее волос, ее сдержанная улыбка, синие доверчивые глаза. Ее негромкий голос.

Войдя в свое купе, Наташа опустилась на диван. Саморядов присел рядом. Оба долго молчали, не зная, о чем говорить и чем заняться.

Когда молчание уже стало тягостным, Наташа заговорила:

– Вы знаете, чего мне сейчас захотелось?.. Не угадаете. Увидеть, как идет дождь. Обычный неспешный дождь. Услышать его шорох, увидеть скольжение капель по оконному стеклу… И как от капель трепещет листва на деревьях… А деревья при этом будто переговариваются, желая сообщить друг другу нечто сокровенное, известное только им. Я подолгу могла смотреть в окно, когда шел дождь… Он меня завораживал. Не ливень с раскатами грома, вдруг обрушившийся с небес, от сытых струй которого закипает все вокруг, точно в кастрюле, а тихий уютный неторопливый дождь. В таком дожде есть что-то милое, провинциальное… Я бы многое сейчас дала за то, чтобы небо за окном просветлело и пролился бы дождь.

Слушая Наташу, Саморядов подумал: «Странное дело, мы вроде мертвы, едем неизвестно куда, в душе должна быть постоянная боль по поводу того, что жизнь оборвалась и все близкие люди будто бы остались на другом берегу и встреча с ними невозможна… Но вместо того, чтобы лить слезы, эта милая женщина печалится о том, что не может увидеть дождь, услышать его шорохи, почувствовать запах свежести, который он пробуждает… А может, так и надо? – вслед за этим подумал он. – Может, так лучше? Все равно ничего изменить нельзя. Зачем же, в таком случае, лишний раз терзать себя?..»

Саморядов вдруг поймал себя на мысли, что тоже думает о вещах прозаических. Думает о том, поцеловать ли ему Наташу или не следует этого делать. А поцеловать Наташу страстно хотелось. Хотелось увидеть ее тело, хотелось обладать ею. Но он сдерживал себя, не уверенный в том, испытывает ли она подобные желания.

Наташа тем временем взяла со стола рисунок Саморядова с портретом дочери, стоявший прислоненным к стакану, и стала любоваться своей девочкой. Ни одна из прежних фотографий с изображением дочери не доставляла ей столько радости, сколько этот рисунок. Просыпаясь, Наташа тут же брала его в руки и минуту-другую вглядывалась в лицо дочери.

– Спасибо вам за рисунок, – она благодарно взглянула на Саморядова.

– Пустяки… – ответил тот. – Если бы я мог сделать для вас что-то более существенное…

– Достаточно того, что вы вступились за меня, пытаясь защитить от этого уголовника… Если бы все это случилось в реальной жизни, вы были бы уже мертвы. Я очень испугалась за вас в тот момент.

Опять некоторое время оба молчали.

– Знаете, Наташа, мне очень хочется сбежать с этого поезда, – вдруг признался Саморядов. – Я чувствую себя здесь бессловесной овцой, которую везут на бойню… Мне от этого не по себе. С какой целью нас везут на станцию N? Мы не знаем. Знаем только, что мы умерли и причину своей смерти. Нам ничего не говорят, ничего не объясняют. А мне хотелось бы знать. Я не хочу быть заложником чьей-то чужой воли.

Наташа с удивлением слушала его.

– Сбежать? Отсюда? Разве это возможно?

– Я попробую разбить окно в туалете… Бутылкой из-под шампанского, она тяжелая… И если получится, выпрыгну в окно…

– Но поезд мчится на большой скорости! И кто знает, что находится вдоль дороги… Вы непременно разобьетесь!

– Я и так уже мертв.

Наташа взяла его руку в свои.

– В поезде нами занимаются разные люди – начальник поезда, проводницы, а что за пределами вагона – бог его знает… Может оказаться, что там – нечто ужасное.

– Меня это не пугает.

– Дорогой мой, не делайте этого! – воскликнула Наташа. – Вы единственный в этом вагоне, кто способен встать на защиту тех, кто в этом нуждается… Только рядом с вами Матильда, я, да и Звездинцев, я думаю, чувствуем себя защищенными… А есть еще маленькая девочка, старуха, тот же бухгалтер… две немолодые женщины из девятого купе… Им тоже необходима защита. А если вдруг, представим себе, объединятся на почве какого-либо мерзкого дела этот майор-чекист и уголовник Костян, что вполне возможно… И к ним еще примкнет сосед Костяна – тоже, судя по всему, не из числа любителей Чехова и Пастернака, – всем тогда мало не покажется. Павел, вы не можете нас бросить!

Речь Наташи произвела впечатление на Саморядова. Он, немногословный в общении человек, лишенный лидерских амбиций, не предполагал, что кто-то может связывать с ним такого рода надежды.

– Наташа, вы меня переоцениваете, – сказал он. – Я всего лишь рядовой обыватель, любящий искусство и отвергающий насилие, и роль героя – не моя роль.

– Героями обычно становятся не те, кому изначально это предписывалось, а другие…

Наташа уткнулась головой в его плечо, как это делает ребенок, жаждущий ласки. Саморядов размышлял одно мгновение и положил руку на ее талию. Так и сидели они несколько долгих минут и молчали. Каждый чувствовал тепло, исходящее от другого, и от этого случившееся с ними казалось им менее ужасным, чем это было на самом деле; радовала мысль, что рядом оказался человек, родственный по духу, способный разделить с тобой случившуюся трагедию.

Саморядов ощущал запах волос Наташи, ее свежее дыхание. Не в силах больше сдерживать себя, он развернул Наташу к себе лицом и впился в ее губы своими губами. Наташа не оттолкнула его от себя, а приняла его поцелуй с жарким чувством. Она обвила шею Саморядова руками, словно боялась упустить его и лишиться тем самым того дорогого, что было на этот момент у нее.

Как только майор Черкизов уронил в бессознательном состоянии голову на спинку дивана, Грыжин, выждав секунду-другую и сообразив, что ему дается шанс для спасения, сорвался со своего места и бросился вон из купе.

Пулей пролетел он по коридору, нырнул в свое купе и запер за собою дверь. Несколько мгновений он стоял возле двери, прислушиваясь к звукам снаружи, и только убедившись, что погони нет, отошел от нее.