– Как вам не стыдно, майор! – одернул его Звездинцев.

– Да бросьте вы! – отмахнулся тот. – Если бы вы видели, какие у вас у всех масленые лица. И потом, на мой взгляд, лучше предаваться разврату, чем хулить власть, потакая нашим врагам из Вашингтона и Европы… Давайте, спаривайтесь! – продолжал он. – Но не забывайте о своих мужьях и женах. Они незримо с вами. Сможете ли вы впоследствии смотреть им в глаза?

– Что вы несете, майор! – воскликнула, не выдержав, Наташа.

Она шагнула к Черкизову и хотела дать ему пощечину, но тот, хотя и был нетрезв, резво перехватил ее руку и оттолкнул Наташу от себя.

– Успокойте эту истеричную самку, – сказал он. – Иначе по приезде на место я устрою ей сирийский курорт!

– Вы забыли, майор, что в этом вагоне едут мертвые люди, – заговорил Звездинцев. – И вы в том числе… Может, вам сходить к отцу Иоанну на исповедь?

– Мертвы вы, но не я! Вы, жалкие интеллигенты, что вечно жаждут хаоса, что вновь хотели бы поставить нашу страну на колени, вы давно мертвы! А я жив! И еще немало послужу отечеству, освобождая его от всякого человеческого мусора.

– Бог в помощь! – заявил Звездинцев. – А пока прошу вас покинуть купе. Это наше пространство. В некотором смысле, на время следования поезда по маршруту – это наша частная собственность.

Майор Черкизов вперил в него свои красные глаза.

– Я офицер с особыми полномочиями и могу заходить в любое место, куда пожелаю.

Матильда, которой надоело слушать речи майора, решительно встала с дивана.

– И тем не менее я тоже прошу вас покинуть это купе, – заявила она. – Меньше всего мне хотелось бы говорить с таким человеком, как вы, на темы разврата и защиты отечества…

– Ладно, я уйду. – Черкизов мрачно усмехнулся. – Но помните, я наблюдаю за вами. Все ваши развратные поступки и враждебные разговоры не останутся без внимания… И позвольте вас спросить: сколько раз за время пути вы включали телевизор и смотрели сюжеты о нашем президенте? То-то и оно – ни разу!

И, погрозив костлявым пальцем, майор вышел в коридор.

Некоторое время все сидели подавленные, не зная, о чем говорить. Первым подал голос Саморядов:

– Мне почему-то всегда казалось, что, завершив свой земной путь и переходя в область небесных тел, человек, а точнее, его душа освобождается от всех мерзостей, приобретенных в процессе жизни, но, глядя на этого майора, я понимаю, насколько я ошибался. По-моему, ничто плохое от него не отскочило, а, наоборот, загустело, как старый мед в банке. Интересно, что с ним будет на конечной точке нашего маршрута?

– Не знаю, как вас, а меня судьба этого начетчика из ФСБ не интересует, – заявил Звездинцев. – Если Бог есть, он свое получит…

– А если Бога нет? – спросила Матильда.

Звездинцев развел руками.

– Если нет… То сгустки черной энергии, рожденные в душе этого майора, еще долго будут витать в воздушном пространстве, пока не прольются с дождем на землю.

– Представляю, какой это будет кислотный дождь! – вздохнула Матильда. – Ну его к черту, этого майора. Давайте устроим пир! Выпьем вина, повеселимся…

– Пир во время чумы! – констатировал Саморядов.

– Но все-таки пир! – сказала Матильда. – Это лучше, чем тупо сидеть и пялиться в стенку, роняя при этом слезы и перебирая в голове события прошедшей жизни.

Звездинцев поцеловал Матильде руку.

– Вы все больше и больше нравитесь мне, душа моя!

– А вы, Наташа, что думаете по поводу пира? – поинтересовался Саморядов.

– Я не против, – сказала Наташа, – вино – единственное сейчас средство, способное вернуть утраченное равновесие.

Звездинцев взял со стола карточку меню и все, дружно посмеиваясь над названиями блюд, стали обсуждать, что заказать на завтрак, или на обед, или уже на ужин… черт с ним, как это будет называться! Главное, чтобы были крепкие напитки и приличная еда. Когда каждый выразил свои пожелания, Звездинцев вызвал проводницу.

Тем временем искусствовед Грыжин, поисками которого так был занят майор Черкизов, сидел перед отцом Иоанном. Разговор у них вышел долгий. Желая получить достойное место в загробной жизни, Грыжин решил рассказать священнику о своих неблаговидных поступках, предательствах, мелких и крупных, которые случались в его жизни, о зависти, которую он испытывал к своим более успешным коллегам, о своей скупости, которая нередко выглядела пародийно: он мог, к примеру, принести в подарок любимой женщине или приятелю какую-нибудь безделушку, купленную за три копейки (другу-литератору, например, он мог подарить в день рождения пачку бумаги, а любимой женщине – три гвоздики).

Грыжин хотел получить от отца Иоанна отпущение грехов, чтобы с легким сердцем предстать перед Господом, если таковой существует. А если Господа нет, то предстать перед тем, кто выполняет его обязанности. Ведь не может быть такого, чтобы столь серьезный пласт духовной деятельности, как разбор человеческих грехов, был бесхозен и пущен на самотек.

Поначалу Грыжин сдерживал себя, стыдясь сообщать отцу Иоанну всю правду о себе, и рассказывал о всяких мелочах. Но потом набрался духу и поведал священнику о своих немногих изменах жене. Женщины мало обращали внимания на Грыжина в силу его невыразительной внешности, но две любовные истории у него все же были, героиням которых он отдавался со всей душой. Жена Грыжина, будучи по профессии врачом-ревматологом, работала в больнице, где проводила значительную часть своего времени, и не очень-то следила за увлечениями мужа, видимо, потому, что не переоценивала силу его мужского обаяния. Признавшись священнику в своих любовных связях на стороне, Грыжин вслед за этим поведал о своей профессиональной деятельности, рассказал о том, что нередко писал рецензии на театральные спектакли и кинопремьеры по заказу некоторых влиятельных лиц, желавших скомпрометировать неугодных им авторов, создателей того или иного фильма или спектакля. Эти заказные рецензии хорошо оплачивались. И хотя самому Грыжину чаще всего были не по душе эти его опусы, а нравились произведения, которые он ругал, но, как говорится, деньги не пахнут, а хорошие деньги не пахнут вдвойне! Потом Грыжин признался отцу Иоанну в своем бездушном поведении (о чем очень сожалел) по отношению к собственной матери, когда та лежала с инфарктом в больнице. За все время болезни он навестил ее в больнице пару раз, чаще отделывался звонками по мобильному телефону. За него «отдувались» его жена Ольга и дочь Анна, ходившие к матери Грыжина через день, пока та не умерла. Зато на материнской могиле в день похорон Грыжин просидел, обливаясь слезами, два с лишним часа, что ставил себе в заслугу. И в дальнейшем, посещая материнскую могилу, покидал кладбище с мыслью, что не такой уж он плохой сын и мать, если она наблюдает за ним с неба, несомненно, простила его, ведь, когда она умирала в больнице, он был очень занят – в пожарном порядке дописывал по договору книгу для издательства.

И еще о многом рассказал отцу Иоанну Грыжин, преисполненный неожиданного вдохновения.

Слушая признания искусствоведа, который занимался еще и фискальством в студенческие годы, отец Иоанн время от времени кивал, словно подводил черту под тем или иным греховным проступком исповедующегося.

Когда Грыжин умолк и стало ясно, что продолжения не будет, отец Иоанн шмыгнул носом, выдержал долгую паузу, словно хотел, чтобы пришли в состояние покоя взвихренные мысли искусствоведа, накрыл его голову епитрахилью. «Господь и Бог наш, Иисус Христос, – заговорил он, – благодатями и щедротами своего человеколюбия да простят ти чадо, Ростислава, и я, недостойный иерей Его, властью мне данной, прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих, во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь».

С радостным чувством возвращался Грыжин от отца Иоанна. Ему казалось, что, побывав на исповеди, он избавился от всего дурного, стыдного, что имело место в его жизни, и теперь он с легким сердцем предстанет перед очами Всевышнего.

Грыжин не знал, что впереди его ждет неприятная встреча. Войдя в свое купе, он обнаружил там, кроме соседа, бухгалтера, майора Черкизова. Они о чем-то беседовали. Причем Грыжин сразу увидел, как напряжен бухгалтер, как ему не по душе происходящий разговор, майор же, наоборот, чувствовал себя хозяином положения.

– А вот и наш пропавший! – обрадовался майор, увидев Грыжина. – Где гуляете, товарищ искусствовед?

Грыжин, освободившийся от всего плохого, что засоряло его прошедшую жизнь, и ощутивший нечто похожее на внутреннюю свободу, хотел ответить Черкизову: «Где я был – не ваше дело! Вы не у себя в ведомстве, чтобы задавать мне такие вопросы…» – но в последний момент не решился на конфликт, проявилась прежняя осторожность. Вместо этого он сказал:

– Я был на исповеди.

– Да ты что! В грехах признавался?

– В грехах… – ответил Грыжин. И поспешно добавил: – Но отец Иоанн мне грехи отпустил.

Майор поднялся с дивана.

– Теперь я займусь твоей грешной личностью, – заявил он. – Пошли в мое купе. Есть разговор.

– Никуда я не пойду! – отшатнулся от него Грыжин, памятуя все то, что рассказывал ему о майоре бухгалтер. – По какому праву?!

– По праву того, что я здесь – власть.

– Начальник поезда здесь власть! И Господь Бог! – выкрикнул фальцетом Грыжин, словно партизан перед расстрелом.

Чувство внутренней свободы, еще довольно робкое, появившееся в нем после исповеди, все же взяло верх. И Грыжин решил, что он с места не сойдет, и тут же вызвал проводниц, рассчитывая на их помощь.

Майор не стал миндальничать, а, недолго думая, ударил Грыжина кулаком в челюсть, после чего искусствовед вывалился в коридор и без чувств завалился на пол.

Черкизов вышел из купе. Посмотрел на лежащего, прикинул свои силы – сможет ли он в одиночку дотащить тело до своего купе. Огляделся по сторонам. Увидел Костяна, вышедшего в коридор.

– Эй, блатной! – позвал его майор. – Как там тебя… Костян? Иди сюда. Помоги дотащить эту рухлядь до третьего купе.

Костян настороженно относился к майору (все же представитель власти!), но уж больно ему понравилось слово «рухлядь», которым тот обозвал лежащего на полу лысого фраера, и он согласился помочь «мусору».

Вдвоем они подняли Грыжина с пола и поволокли в купе майора.

Шнягин, сидевший на диване и тупо глядевший в пол, увидев, как Черкизов вместе с Костяном втаскивают в купе находящегося в обморочном состоянии Грыжина, растерялся. Ему порядком надоели «спектакли», которые устраивал майор, не считаясь с желаниями соседа по купе. Тик Шнягина, который было прекратился, проявился с новой силой.

Грыжина, точно тряпичную безвольную куклу, усадили на диван. Майор уселся напротив.

Костян хотел уже уйти, но тут увидел, что Шнягин раз-другой подмигнул ему левым глазом.

– Ты чего? – весело поинтересовался Костян.

– Ничего…

И опять подмигнул.

– Ты что мне подмигиваешь, словно бабе! – озадачился Костян. – Жопошник, что ли?

– Иди-иди, – не стал ему ничего объяснять Черкизов, – помог и иди…

Костян криво улыбнулся в ответ и удалился.

В эту минуту искусствовед окончательно пришел в себя. Сдвинув брови, вгляделся в сидящих напротив Черкизова и поникшего головой Шнягина, у которого дергался левый глаз и который всего сутки-другие назад был холеным и уверенным в себе мужчиной. Грыжин не мог сообразить, как он оказался в чужом купе. Потом, сосредоточившись на лице майора, на его красных глазах, бесовски сверкавших, вспомнил, как отказался идти за чекистом и тот ударил его кулаком в лицо.

В то же самое время, когда несчастный пытался вспомнить ход событий, по коридору в сторону купе, к которому был приписан Грыжин, с деловым видом прошла проводница Ангелина, которую искусствовед успел вызвать до того, как майор нанес ему удар в лицо.

– Вызывали? Чего желаете? – спросила она у бухгалтера, которого била дрожь.

– Ударил и утащил!! – хрипло выдохнул тот.

– Кто утащил? Кого?

– Моего соседа… Ростислава… Чекист из третьего купе…

– Майор? – переспросила проводница. – С какой целью?

– Будет пальцы ему ломать… Или что похуже…

– Да нет… – отмахнулась Ангелина.

Бухгалтер проявил несвойственную ему строптивость.

– Что значит «да нет»! – возбудился он. – Кто отвечает за покой и душевное состояние пассажиров в дороге? Вы, проводники! А вы, выходит, потакаете этому гаду?

– Никому мы не потакаем. У нас ко всем одинаковое отношение.

– Этот майор считает, что ему все можно… – продолжал негодовать бухгалтер. – Немедленно верните обратно моего соседа! – потребовал он.

– Мы не можем вмешиваться во внутренние взаимоотношения пассажиров, только в исключительных случаях, – объяснила Ангелина.

– Это исключительный случай!

– Не уверена…

Бухгалтер взмахнул руками.

– Черт возьми, даже не предполагал, что в обществе мертвых тоже имеются типы с привилегиями!

Ангелина скупо улыбнулась.

– Может, вам чаю принести или чего-нибудь покрепче?

– Веревку мне принесите! – выкрикнул бухгалтер.

– Какой вы боевой, – сказала Ангелина. – А по виду этого не скажешь… Ладно, зайду в третье купе, выясню, в чем дело.

И она вышла в коридор.

Не прошла проводница и трех шагов, как перед ней вырос Костян и попытался заключить ее в объятия.

– Как звать тебя, рыжая? – в свойственной ему фамильярной манере спросил он.

– Ангелина.

– Ну что, давай перепихнемся? – предложил Костян. Половые гормоны не давали ему покоя.

– Нам не положено, – сухо ответила проводница, не настроенная развивать эту тему.

Костян ухмыльнулся.

– А мы никому не скажем… Давай!

– Не хочется, – заявила проводница, желая уязвить бесцеремонного кавалера.

– Ты на себя в зеркало смотрела? – обиделся Костян.

– Смотрела, – невозмутимо ответила Ангелина.

– И как?

– Хороша.

– Ты, наверное, плохо видишь, – решил оскорбить ее Костян и выпустил Ангелину из рук.

И неожиданно для самого себя завернул в первое по ходу купе.