Вернемся к школьным неудачникам. Среди них и будущий большой русский философ Василий Розанов. Детство и юность мальчика были искалечены. Рано умер отец, мать вышла замуж, отчим пил и ненавидел пасынка. Ребенок тяжело переживал распад семьи. К тому же сказывалась скудость средств к существованию, а обучение в гимназии было дорогостоящим. Но не зря американский предприниматель, инвестор и писатель Роберт Тору Кийосаки сказал: «Если высчитаете, что обучение стоит дорого, попробуйте узнать, сколько стоит невежество».

Василий Розанов из-за отсутствия средств попал в гимназию позже, нежели его одногодки, но его старший брат, учитель, выхлопотал обучение мальчика за казенный счет. Подростку тяжело давались математика, латынь и другие предметы. Но главная причина его угнетенного состояния коренилась в другом.

По понедельникам в гимназии были обязательными, как сказали бы мы сегодня, «уроки о важном». На них полагалось славословить императора и повторять православные молитвы. Эта принудиловка порождала в подростке дух протеста.

Кстати, Розанов в 1870–1872 годах обучался в одной из лучших гимназий Симбирска. Эту же гимназию гораздо позже, в 1883 году, окончил Александр Ульянов, чей брат Владимир станет потом известен под фамилией Ленин (он, кстати, также выпускник этой гимназии). В ней же учился Александр Керенский, отец которого был в те времена директором гимназии. Остается добавить, что отец Ленина, Илья Николаевич Ульянов, служил инспектором народных училищ Симбирской губернии. Этот пост что-то вроде сегодняшнего заведующего областным управлением образования.

Ну так вот. Будущий крупный религиозный философ вышел из гимназии (правда, уже не Симбирской, а Нижегородской) атеистом, нигилистом и коммунистом. Всему виной принудительное навязывание мировоззрения. Такая же картина наблюдалась и в духовных семинариях, которые пачками выпускали революционеров и террористов. Достаточно вспомнить Джугашвили (Сталина), который учился в Тифлисской духовной семинарии, но был исключен из нее с мотивировкой «за неявку на экзамены по неизвестной причине». Причина нам сегодня известна. Какие могут быть экзамены, когда недоучившийся семинарист занимался в это время налетами на банки, добывая средства для партии большевиков?

Но вернемся к Розанову. Он не зря грешил на своих учителей, окончив гимназию с посредственным аттестатом, с тройками по всем предметам, включая словесность и историю.

Однако после выпуска из гимназии Розанов сумел поступить в Московский университет. Желчный по характеру, он именовал университет альма-мачехой, но тем не менее в 1882 году окончил его с отличием (!). Усилия педагогов, помноженные на талант юноши, дали наконец результаты. Отбросив желчь, он напишет: «Университет – та школа, в которой я хотел учиться!»

После окончания университета Розанов стал учительствовать – и неплохо при этом зарабатывал. Забавно, что, став учителем, он проявлял все качества педагогов, которые ненавидел в них, будучи учеником: въедливость, жесткость в оценках, максимальные требования к подготовке. Он буквально третировал, оскорблял и унижал их всех, включая Михаила Пришвина, будущего писателя, краеведа и путешественника, у которого остались весьма неприятные воспоминания о его учителе. Негативные отзывы о Розанове как педагоге оставил и Валерий Обольянинов, который впоследствии эмигрировал в Америку.

В девяностых годах прошлого века я жил в городе Белом быв[шей] Смоленской губернии, и в 1891 и 1892 гг. состоял учеником первого класса местной шестиклассной гимназии. Преподавателем географии у нас был Василий Васильевич Розанов… Среднего роста, рыжий, с всегда красным, как из бани, лицом, с припухшим носом картошкой, близорукими глазами, с воспаленными веками за стеклами очков, козлиной бородкой и чувственными красными и всегда влажными губами, он отнюдь своей внешностью не располагал к себе. Мы же, его ученики, ненавидели его лютой ненавистью, и все, как один… свою ненависть к преподавателю мы переносили и на преподаваемый им предмет. Как он преподавал? Обычно он заставлял читать новый урок кого-либо из учеников по учебнику Янчина «от сих до сих» без каких-либо дополнений, разъяснений, а при спросе гонял по всему пройденному курсу, выискивая, чего не знает ученик. Спрашивал он по немой карте, стараясь сбить ученика. Например, он спрашивал: «Покажи, где Вандименова земля?», а затем, немного погодя – «А где Тасмания? Что такое Гаваи? А теперь покажи Сандвичевы острова». Одним словом, ловил учеников на предметах, носящих двойные названия, из которых одно обычно упоминалось лишь в примечании. А когда он свирепел, что уж раз за часовой урок обязательно было, он требовал точно указать границу между Азией и Европой, между прочим, сам ни разу этой границы нам не показав. Конечно, ученик… начинал путать, и мы уже заранее знали, что раз дела дошло до границы между Азией и Европой, то единица товарищу обеспечена. Но вся беда еще не в этом. Когда ученик отвечал, стоя перед партой, Вас. Вас. подходил к нему вплотную, обнимал за шею и брал за мочку его ухо и пока тот отвечал, всё время крутил ее, в когда ученик ошибался, то больно дергал. Если ученик отвечал с места, то он садился на его место на парте, а отвечающего ставил у себя между ногами и всё время сжимал ими ученика и больно щипал, если тот ошибался. Если ученик читал выбранный им урок, сидя на своем месте, Вас. Вас. подходил к нему сзади и пером больно колол его в шею, когда он ошибался. Если ученик протестовал и хныкал, то Вас. Вас. колол его еще больней. От этих уколов у некоторых учеников на всю жизнь сохранилась чернильная татуировка. Иногда во время чтения нового урока… Вас. Вас. отходил к кафедре, глубоко засовывал обе руки в карман брюк, а затем начинал производить [ими] какие-то манипуляции. Кто-нибудь из учеников замечал это и фыркал, и тут-то начиналось, как мы называли, избиение младенцев. Вас. Вас. свирепел, хватал первого попавшего… и тащил к карте. – «Где граница Азии и Европы? Не так! Давай дневник!» И в дневнике – жирная единица. – «Укажи ты! Не так!» – И вторая единица, и тут уж нашими «колами» можно было городить целый забор. Любимыми его учениками, то есть теми, на которых он больше всего обращал внимание и мучил их, были чистенькие мальчики. На двух неряшливых бедняков из простых и на одного бывшего среди нас еврея он не обращал внимания… Мы, малыши, конечно, совершенно не понимали, что творится с Вас. Вас. на наших уроках, но боялись его и ненавидели. Но позже, много лет спустя, я невольно ставил себе вопрос: как можно было допускать в школу такого человека с явно садистическими наклонностями?[10]

Такая вот произошла с Розановым метаморфоза: сам страдал от подобных учителей, и сам же стал еще худшим их аналогом. Но то было не единственное превращение, случившееся с ним. Еще одно произошло гораздо позже: это был бунт против христианства, истоки которого глубоко личные. Церковь препятствовала признанию детей Розанова от второго брака законнорожденными, поскольку его первая, неверная жена не давала развода. Но оставим в стороне личные причины мировоззренческого бунта философа.

Отметим, что своих детей он баловал безмерно. Когда болели, сутками не отходил от их постели. Как подшучивали над ним друзья, разве что грудью не кормил. Понятно, что в подсознании у него доминировало чувство вины перед ними, в том числе и потому, что он не мог записать их на свою фамилию. А всё же в какой школе он хотел бы учиться?