Как и прежде, Врубель любил одинокие прогулки по рощам или паркам. Медленно ступая в тишине, он мог созерцать, спокойно думать о своем, любоваться тем, что в другое время казалось давно привычным и нисколько не примечательным. В такие часы он обыкновенно молчал, лишь изредка начинал петь – негромко, ровно настолько, чтобы не оставаться безмолвным, когда душа просила песни. Он снова и снова чувствовал, как в его душе открывается портал в неведомое – в лесах и рощах он открывался легко и приятно и дарил новые образы особенно щедро. И вот уже кто-то смеялся, пел и перешептывался на нездешнем языке в серебристо-зеленых шатрах-кронах прибрежных ив; в зелени листвы мелькали таинственные силуэты; среди ветвей показывались, уставив на путника взгляд бездонных зеленых глаз, нимфы и дриады, а в стволах могучих раскидистых сосен и вековых дубов угадывались великаны – богатыри изначальных времен. Художник представлял себе, что некий незримый, тонкий мир приоткрывается человеку и делится с ним своими чудесами.

После найденное в одиноких лесных блужданиях можно было облечь в рисунки и картины, панно и орнаменты и донести до людей – донести в том виде, какого не сумела бы передать ни одна, даже самая совершенная, фотография.

Во время одной из таких прогулок Врубель и встретил сатира.

Художник возвращался домой в вечерних сумерках; солнце скрылось совсем недавно, и месяц цвета червонного золота, наполовину показавшись над горизонтом, светил особенно ярко. С небольшого пригорка открывался вид на долину – ее противоположный край упирался в густой и темный, издалека почти черный, бор, а узенькая речка, что извивалась среди перелесков, еще блестела последней синевой перед наступлением ночи.

Ночь еще только вступала в свои права. Еще час, и она окрасит долину, речку и дальний бор по-своему – в сине-черный, а местами добавит немного серебра. Но это позже, когда месяц взойдет высоко, и его золотой свет сделается бледным. Серебряной тогда станет река да, быть может, трава под ногами. Сейчас же река сохраняла синий цвет. И такую же синеву еще возможно было разглядеть на пригорке – здесь, у старого пня-выворотня расцвели приметные цветы-колокольчики. И такой же синевой навстречу Врубелю вспыхнули чьи-то глаза! Вспыхнули там, где только что не было ни души.

– Приветствую тебя, добрый человек!

На месте черного пня-выворотня Врубель с удивлением увидел фигуру незнакомца.

Художник невольно задержал взгляд – нет, никакого пня не было. Прямо на траве, среди трех молоденьких, причудливо искривленных от ветра березок сидел некто, похожий на человека, но, однако же, не человек. Глаза человека, обращенного спиной к луне, не будут светиться в темноте – у этого же они светились, да так ярко, что Врубель сумел различить лицо существа.

Таинственное создание напоминало старика, обнаженного по пояс. Врубель видел морщинистое лицо, крепкие руки и грудь, покрытые густой седой шерстью. По бокам круглой головы во все стороны торчали кудрявые седые космы, а рот полностью скрывался за такими же седыми усами и бородой. Гладкую плешь украшали темные рога – завитые, наподобие бараньих. Сначала Врубелю показалось, что существо просто вырастает из земли подобно дереву, но, приглядевшись, художник увидел, что оно сидит, поджав ноги – покрытые уже не человеческой, а звериной шерстью, с копытами вместо ступней.

Густые усы поползли вверх – похоже, существо улыбнулось. Яркие синие глаза смотрели доброжелательно.

– Кто ты? – удивился Врубель. Много лет не случалось такого, чтобы собственная фантазия представлялась ему столь явственно и даже начинала разговаривать с ним. Или все же не фантазия? – Откуда ты здесь?

– О!

Усы существа шевелились, синие глаза весело прищурились. Незнакомец засмеялся, на удивление тихо.

– Кто я? У меня много имен! Эллины звали меня сатиром, римляне – Фавном, иные – Паном. Я видел множество человеческих народов, и каждый присваивал мне особенное имя! Откуда я? Я был здесь с начала времен. Я и сейчас здесь.

– Ты дух или божество? Но отчего я вижу тебя?

– Что в этом удивительного? – в свою очередь спросил сатир. – Ты веришь, ты видишь и слышишь, я не скрываюсь!

– Я думал, вы… невидимы для людей!

– Это удел гордецов! – покачал головой сатир. – Тех, что наделены силой, но не желают делиться с людьми не то что ею, но даже самой возможностью видеть себя! Я же никогда не был настолько самолюбивым. Быть может, оттого, что стихия моя здесь, на земле. Мне нет нужды заноситься перед кем бы то ни было. Ты видишь меня и не сомневаешься во мне. Стало быть, я живу. Это ли не радость?

Сколько продолжался их разговор? Врубель не замечал времени – это было ни к чему. Сатир говорил и говорил, художник слушал; речи загадочного существа казались долгими, но Врубель совершенно не чувствовал усталости.

– Я помню, как древние титаны уступили свое место молодым богам-олимпийцам, – рассказывал сатир. – Они жестоко сражались друг с другом за главенство над миром, ранили, низвергали в Тартар. Затем пришел черед олимпийцев уступить место одному единственному богу. Это произошло мирным путем, так, как не ожидал никто на Олимпе или в его окрестностях… Я видел, как меняются, приходят и уходят боги. Некогда я и сам был богом – молодым, сильным и прекрасным; я видел, как земля остается прежней и по-прежнему просит заботы. И я принял этот труд на себя. Я издревле забочусь о лесах, помогаю людям, которые уважают и берегут их – а вместе с ними и мой труд, и, стало быть, меня самого, хотя для многих я все же остаюсь незримым, чтобы не напугать их. Я давно постарел и уменьшился до лесного духа, но не оставлю своего дела. Я знаю, что оно нужное. И, может статься, его не сделает ни один другой бог или дух, кроме меня. Это знание придает мне силы и радости. Теперь ступай. Помни, что я сказал тебе!

Сатир достал откуда-то свирель и заиграл тихую, немного печальную мелодию. Врубель поднял глаза к небу и увидел, что месяц приподнялся совсем немного – его нижний край еще задевал кромку дальнего бора, а свет по-прежнему оставался золотист и ярок. Художник снова взглянул на сатира и не увидел его – только черный, покрытый мхом пень-выворотень с синими колокольчиками у подножия.

* * *

Картину «Сатир», более известную под названием «Пан», Врубель написал всего за несколько дней. Позже он не без удивления отметил про себя, что написанное на картине лесное божество неуловимо напоминает ему старого профессора Риццони.