«Тип старых бар, заводивших с жиру „собственные“ театры и оркестры, на Руси еще не вывелся. Раскройте житие железнодорожного барина господина Саввы Мамонтова, и вы убедитесь в целости типа». Этими ироничными словами Антон Павлович Чехов высказался о театре Мамонтова – Частной опере.

Страстный театрал, в молодые годы постигавший искусство оперного пения в Милане, Савва Иванович со временем открыл собственный театр – правда, не с жиру, а из любви к сцене и музыке. Начавшись с домашних оркестров и спектаклей Абрамцевского кружка, эти представления вскоре перенеслись на театральные подмостки. Первые представления Частной оперы не имели особенного успеха и даже вызывали насмешки журналистов, но Савва Иванович был не из тех, кто бросает дело после первых неудач. И вскоре о Частной опере заговорили уже с интересом, даже с уважением. На сцене театра Мамонтова проходили премьеры опер Николая Римского-Корсакова. Там пел начинающий, еще мало кому известный Федор Шаляпин. Примой театра сделалась молодая певица Татьяна Любатович.

С первых дней своей жизни в доме Мамонтовых Врубель присоединился к спектаклям, тогда еще домашним. Он готовил декорации, расписывал занавесы и даже пел за сценой. Разделяя любовь Саввы Ивановича к театру, Врубель, однако, не испытывал особой тяги к работе театрального художника. Ему недоставало чего-то, способного вдохновить, заставить тянуться к оформлению спектаклей.

Труппа Частной оперы гастролировала в Санкт-Петербурге. На сцене Панаевского театра артисты репетировали оперу-сказку немецкого композитора Гумпердинка «Гензель и Гретель». Ожидался премьерный показ оперы в России; Савва Иванович сам перевел либретто на русский язык, а также договорился о совместной работе трупп обоих театров. Оформление спектакля поручили Коровину, но художник заболел, и заказ передали Врубелю. Вместе с мамонтовской труппой Михаил Александрович отправился в столицу.

Во время очередной репетиции Врубель сидел в зрительном зале. Художник в полглаза поглядывал на сцену, раздумывая о будущих костюмах и декорациях. Совсем недавно он поймал себя на мысли, что не помнит сказку братьев Гримм. Книги их сказок в доме Мамонтовых отчего-то не оказалось, но выручил старый приятель Кончаловский – вдохновитель того самого «столпотворения» художников, в котором Врубель попробовал себя в роли книжного иллюстратора.

Позже Врубель две недели не расставался с текстом либретто и небольшим альбомом, в котором то и дело оставлял небольшие зарисовки. Он уже представлял себе, как будет выглядеть написанный на занавесе мрачный лес, в котором заблудились двое детей: сплошь синие и серые тени, толстые стволы деревьев, похожие на уродливых великанов. Лишь немного прозелени вверху, где за переплетением ветвей чуть виднеется ясное небо… К нему и обратятся с арией-молитвой брат и сестренка. Их, пожалуй, следует нарядить в светлые одежды – так они будут лучше видны на фоне темных декораций. Да и детскую непорочность лишний раз обозначить не помешает – как-никак детей на сцене играют женщины-актрисы, вполне взрослые вне театральных подмостков. Вот Татьяна Любатович, круглолицая и жизнерадостная брюнетка, исполняет роль Гензеля.

Мысленно Врубель усмехнулся будущему перевоплощению актрисы. Он подумал о том, что в театре Мамонтова Любатович всегда доставалась роль Кармен. Не так давно Врубель даже написал портрет Татьяны Спиридоновны в образе андалузской цыганки, и Савва Иванович был в восторге. То, что Мамонтов неравнодушен к приме своего театра и она отвечает ему взаимностью, уже давно не было секретом для всего Абрамцевского кружка. Оттого и произошел разлад Саввы Великолепного с законной супругой, вскоре расколовший кружок на «христиан» и «язычников». Вспомнив об этом, Врубель задумчиво покачал головой. В памяти снова возникла Елизавета Григорьевна – женщина холодная, сдержанная и строгая, более похожая на скитскую монахиню, чем на жену мецената. Да, Врубель прекрасно понимал своего друга, жизнелюбивого и не по годам энергичного Савву Ивановича.

«Правда, Любатович совершенно не похожа на Кармен, – отметил про себя художник. – Хотя поет весьма достойно, что бы там ни говорили недоброжелатели… Но в ней нет ни капли той разрушительной, инфернальной страсти, что была у Кармен. Татьяна Спиридоновна – добрейшей души женщина, и это видно, какую бы роль она ни исполняла».

Что ж, роль братца Гензеля ей вполне подходит.

Светлый парик, просторная белая рубашка, короткие штаны на подтяжках в сочетании с полосатыми чулками и деревянными башмаками преобразят женщину в мальчика. Придумать образ сестрички Гретель будет ничуть не труднее. Вот и актриса на сцене – боже правый, какая маленькая! Подобрать ей подходящее платьице, и ни один, даже самый придирчивый зритель не усомнится, что перед ним девочка-подросток!

В это время со сцены зазвучала «Молитва». Врубель поневоле заслушался и отвлекся от своих размышлений. Художник много раз слышал, как поет Любатович, – он давно уже привык к ее вокалу и слушал со спокойным удовольствием, заранее зная, чего ожидать. Но стоило зазвучать голосу сестрички Гретель…

Никогда в жизни Врубель не слышал подобного голоса. Сопрано актрисы звучало с такой невероятной чистотой и силой, что Врубель и думать забыл о том, ради чего пришел на репетицию. Альбом выпал из его рук, карандаш покатился по полу и исчез под креслами – художник даже не шелохнулся. Он выпрямился и слушал, слушал как завороженный. Уже давно отзвучала «Молитва», у самой сцены режиссер что-то говорил актрисам, в оркестровой яме вставали и садились музыканты – Врубель как будто не видел и не слышал ничего. Он во все глаза смотрел на маленькую актрису и ждал, когда ее хрустальный голос зазвучит снова.

Едва объявили перерыв, как художник вскочил и опрометью бросился за кулисы. Он взбежал на опустевшую сцену, нырнул под полуопущенный занавес, повернулся направо – и тут же отыскал ее. Молодая женщина маленького роста, чуть ниже самого Врубеля, стояла с лорнетом в руке – кажется, она читала либретто. Увидев ее, художник шумно вздохнул – должно быть, слишком шумно, и вздох прозвучал похожим на стон. Должно быть, при этом он широко улыбнулся – женщина, подняв на него взгляд, улыбнулась в ответ.

Врубель подошел к незнакомке быстрым шагом, скорее даже, подбежал. Поцеловав руку дамы, он так и не выпустил ее, во все глаза глядя на обладательницу чудесного голоса. Та, изумленная необыкновенным порывом незнакомца, смотрела на него, не говоря ни слова, и продолжала улыбаться. Врубель видел ее лицо, но не мог осознать его черты – чувства нахлынули с небывалой силой.

– Прелестный голос! – только и сказал художник.

– Д-да, благодарю вас!

Певица смущенно опустила глаза. К удивлению Врубеля, говорила она самым обыкновенным голосом, притом довольно низким.

– Надя, ты здесь? – За кулисы со сцены прошла Любатович. – Позволь представить тебе моего друга. Это наш художник Михаил Александрович Врубель. Человек очень экспансивный, но вполне порядочный.

Спохватившись, Врубель выпустил руку дамы.

– Я хотел сказать вам, что все поют как птицы, – проговорил он. – Но вы поете как человек!

– Михаил Александрович, это Надежда Ивановна Забела, – поспешила представить певицу Любатович. – Первое сопрано Панаевского театра, сестричка Гретель в нашей будущей сказке. Впрочем, последнее вы, верно, уже заметили.

Улыбнувшись, Татьяна Спиридоновна ушла обратно на сцену – оттуда доносились голоса, звуки шагов и передвигаемых стульев. Что-то вещал режиссер, кто-то настраивал скрипку. Забела и Врубель снова остались вдвоем.

– Надежда, – произнес Врубель. – Я люблю вас!

– Как же так, Михаил Александрович? – Она прищурилась, затем подняла к глазам лорнет. – Ведь мы едва знакомы! Неужели это любовь с первого взгляда?

– Не совсем так. Лучше сказать – с первого звука!

Когда репетиция завершилась, артисты и художник вместе отправились ужинать. В тот же вечер Врубель попросил руки Надежды. Она не ответила сразу, обещав подумать.

– Михаил Александрович, – сказала Надежда. – Не смутит ли вас одна моя просьба? Она не совсем скромная.

– Все, что пожелаете!

– Не могли бы вы написать наш портрет? Меня и Тани в образах Гензеля и Гретель?

Через пару дней акварельный портрет был готов. Врубель принялся за оформление спектакля с таким воодушевлением, какого он не ожидал сам от себя. Он не пропустил ни одной репетиции, снова и снова наслаждаясь чудесным голосом своей избранницы.

– По-моему, вы прекрасная пара! – улыбалась Любатович. – Вы только послушайте, ваши фамилии вместе образуют название старинной сказки – Забела и Врубель!

Вскоре Врубель познакомился с семьей невесты. Пусть никто из них не знал его работ, пусть до отца Надежды долетали слухи о пьянстве, мотовстве и декадентстве Врубеля, но художника приняли доброжелательно – здесь предпочитали полагаться не на слухи, а на собственное впечатление. К тому же среди родни Надежды оказалось немало людей творческих профессий. Поэтому никто не удивился тому, что жених младшей дочери – художник. Правда, удивляла та быстрота, с которой Врубель полюбил и сделал предложение, однако стоило кому-то увидеть Надежду и Врубеля вдвоем, как сомнения рассеивались – не поверить в его искреннюю любовь было невозможно. Невозможно было не замечать и то, как расцветает вблизи жениха Надежда.

– Он заботливый, добрый и кроткий, – однажды сказала она наедине старшей сестре Екатерине. – При этом какой-то… нездешний.

– Да, в нем есть что-то от иностранца, – кивнула Екатерина. – Не то от англичанина, не то от француза.

– Нет, я не об этом. Не о людях из других стран. Миша как будто соткан из воздуха и света. Представляешь, я даже боялась, что он умрет, откажи я ему.

В это время в комнату вошел Врубель. Он случайно услышал последнюю фразу.

– Нет, Надя, все не так. Умереть за любимую обещают многие, потому что умереть – не так уж трудно. Смерть не обязывает. Я же хочу прожить с тобой жизнь.

Забела и Врубель поженились в тот же год. Они венчались в православном храме в Женеве, медовый месяц провели в Люцерне. Так началась их семейная жизнь – удивительный, гармоничный брак схожих по духу людей. Художник обрел ту спокойную радость, которой ему недоставало долгие годы. Он перестал пить. Надежда взяла на себя распоряжение деньгами, чему Врубель был несказанно рад – он понимал, что только это удержит его от привычного мотовства.

Врубель сопровождал Надежду в ее гастролях. Он давал жене советы по вокалу – оказалось, что художник отлично разбирается в музыке. Надежда была близорука и почти не расставалась с лорнетом, поэтому не могла поддержать разговоры мужа о рисунке и живописи. Врубель читал ей на ночь те книги, которые любил сам или по которым предстояло ставить спектакли.

Художник сам придумывал для жены сценические костюмы, вместе с ней приезжал в театр и одевал ее для выхода на сцену – от чулок до шляпки. Собрав жену к выступлению, спешил занять место в третьем, артистическом ряду, и смотрел на нее во все глаза.

Теперь Врубель смог раскрыться как театральный художник. Он творил сказку и знал, что творит ее не один.