– Вы видели когда-нибудь железную пальму?

– Железную?

– Именно! Ее выковал на донецком заводе мастер Алексей Мерцалов из цельного железнодорожного рельса!

– Разве это возможно?

– Умеючи да из хорошего материала возможно сделать все! Мало того что пальма изготовлена из рельса, так еще и без сварки и соединений! А уж по виду – не отличить от настоящей!

– Не может быть! – не переставал удивляться собеседник.

– Может, батенька, может! Вот взгляните, что пишут в газетах!

«Пальма сделана из одного рельса, – гласила газетная статья. – Ее ствол несет на себе десять листков и вверху заканчивается венчиком. Высота подлинно художественного изделия – три метра пятьдесят три сантиметра. Молот и зубило – вот единственные инструменты, которыми пользовались кузнецы».

«Пальма поражает зрителей высотой, стройностью, удивительным изяществом, – не скупилась на похвалы другая газета. – Ее темные, рассеченные листья, веером расходящиеся от ствола, были так легки, а тонкий шершавый ствол так гибок, что вначале было трудно поверить, что это не живое растение, вывезенное с кавказского побережья, а тончайшее произведение искусства. Всем хотелось потрогать ее руками».

– В газетах соврут – недорого возьмут! – упорствовал недоверчивый собеседник.

– Ох, не спешите! На выставке тьма народу, стольким не соврешь. Да полно, вот через неделю поедем и сами все увидим! Да и погуляем заодно, развеемся как следует!

– Поехали, папенька! Я слышала, там показывают говорящего тюленя!

– Он что, тоже выкован из рельса?

– Нет, тюлень живой. Говорят, привезли с Мурмана! Бросят ему рыбу, а он высунет морду и урчит: «Ур-ра! Ур-ра!»

– А в одном павильоне выставлены панно художника Врубеля.

– Врубеля, Врубеля… Не припомню.

– Тот самый, что иллюстрировал поэмы Лермонтова.

– Это тот, который, говорят, пририсовал демону каменные крылья? На картинки которого смотришь-смотришь, а разобрать ничего не можешь?

– Но, папенька, вы ведь сами их ни разу не видели!

– А чего видеть, когда разглядеть нечего! Нужен он больно!

– А я видела! Он хороший!

– Нужен не нужен, а народ на него валом валит! Его панно, говорят, забракованы Академией художеств! А народу только того и надо, запретный плод, знаете небось, сладок!

– Ну, как будем на выставке, так сами все увидим! И пальму из рельса, и тюленя говорящего, и этого вашего Врубеля!

– Ур-ра! Ур-ра!

* * *

Разговоры вроде этого звучали с мая по октябрь тысяча восемьсот девяносто шестого года во многих российских городах. В это время в Нижнем Новгороде проходила Шестнадцатая Всероссийская промышленная и художественная выставка – действо невиданного прежде размаха, самая большая и многолюдная выставка в Российской империи. Ее проводили по указу императора, экспертами выступали ученые с мировым именем – Менделеев, Тимирязев, Попов, географ Семенов. Сергей Юльевич Витте, министр финансов, лично руководил ее организацией и проведением. Выставка была приурочена к восшествию на престол нового государя, Николая II, и ее открытие следовало практически сразу за коронацией молодого императора.

Начни кто-нибудь описывать выставку последовательно, пожалуй, вышел бы многотомный труд, целиком состоящий из одних только описаний представленных новинок. Среди экспонатов немало было новейших изобретений и настоящих чудес, сотворенных руками и мыслью ученых и изобретателей, художников и архитекторов, ремесленников и мастеров-кустарей. Посетители могли увидеть грозоотметчик Александра Попова, первый русский автомобиль конструкции Евгения Яковлева и Петра Фрезе, гиперболоидную башню Владимира Шухова и многое-многое, на всякий вкус и интерес.

На выставке впервые работал электрический трамвай, публику с одного участка на другой доставлял фуникулер. Не было отбоя от публики в павильоне, где представляли новый, ни с чем не сравнимый аттракцион – синематограф.

Нашлось место и курьезам вроде полностью деревянного пианино, сработанного кем-то из вятских мастеров. Пианино не играло, но было совсем как настоящее. Или вроде парадных бюстов государя императора, отлитых из мыла.

О выставке писали много и совершенно по-разному – благо обсуждение продолжалось еще долгие годы после того, как сама выставка завершилась. В описаниях хватало восторга – как казенного, так и самого искреннего. Хватало смеха, злорадства, переживаний и сожалений, историй о том, кто как напился, – любых чувств, какие только готовы были описывать многочисленные журналисты и авторы воспоминаний.

Задуманная для того, чтобы продемонстрировать достижения отечественной науки и промышленности, а заодно привлечь внимание иностранцев к экспорту российского хлеба, выставка впервые в истории уделила внимание, и весьма существенное, произведениям искусства. Последнему немало посодействовал Савва Иванович Мамонтов. Железнодорожный магнат и министр финансов еще при первом знакомстве нашли немало общих тем и вскоре сделались почти что товарищами – насколько возможно товарищество между людьми верховной власти и коммерции.

Иначе и быть не могло – оба понимали, как важно строить железные дороги, чтобы обеспечить транспортную связь в огромной империи и дать возможность развиваться самым дальним ее окраинам. Мамонтов полагал необходимым объединить все звенья железнодорожного строительства, сделать их независимыми от поставок из-за рубежа, а саму Российскую империю в будущем – от импорта. И если многие по-прежнему считали Мамонтова затейником и фантазером, то Витте разделял его взгляды и оказывал железнодорожному магнату серьезную поддержку. Стоит сказать, что Витте полагал основой будущего развития государства именно купечество – людей неродовитых, но практичных и деловых. К дворянам же Сергей Юльевич относился с нескрываемым пренебрежением, называя их «благородными нищими».

Очередной проект Мамонтова был направлен на постройку железной дороги до Крайнего Севера – от Костромы до Архангельска и – через Карелию – до Мурмана. Витте поддержал идею Саввы Ивановича, и Мамонтов принялся воплощать ее – по своему обыкновению энергично, не забывая прославлять будущее строительство с помощью произведений искусства.

Немало картин, пронизанных суровой красотой северной природы, успели написать Серов и Коровин. Их работы собирались представить на грядущей выставке. Но и это было не все – для выставки был построен павильон «Крайний Север».

Художник Коровин и архитектор Кекушев потрудились на славу. Павильон – высокое дощатое строение с островерхой крышей – был мало похож на уже привычные многим стилизованные русские терема. Он напоминал скорее деревянные фактории норвежцев – ближайших соседей русских поморов. Коньки высокой островерхой крыши украшали изображения акул, а перила высокого крыльца – резные оленьи упряжки. По сторонам от крыльца уместились изображения ледяной стамухи, образующей самые настоящие пещеры, сверху которых художники усадили фигуры ошкуев – белых медведей. Огромные звери сидели совсем по-человечески, поднимая к небу острые морды.[21]

– Как будто на луну воют, – заметил Мамонтов, принимая проект.

– Помилуйте, Савва Иванович, это же медведи, а не волки! – усмехнулся Коровин. – Вон как пасть разинули! Они кричат «Ура!».

Само собой, безголосые статуи кричать «ура» не могли. Зато с этим прекрасно справлялся дрессированный тюлень Васька – он плескался внутри павильона в просторном цинковом резервуаре.

В павильоне представляли все, что могло показать суровую жизнь поморов и вместе с тем удивительные богатства северного края. Были здесь и настоящие бочки, в каких солили морскую рыбу, были и шкуры моржей – огромные, невероятно толстые и прочные, выделанные с головой и клыками, и шкуры белых медведей, и раскидистые оленьи рога. Были и толстые, похожие на кольчуги свитера поморов, и многое другое. От павильона так и веяло духом суровых, но таких увлекательных приключений – Савва Иванович любил и умел романтизировать то, к чему следовало привлекать внимание общественности. Умный и дальновидный человек, он по собственному опыту знал, что этот прием неизменно срабатывает.

Рядом с павильоном «Крайний Север» расположился другой – великолепный, просторный павильон Художественного отдела выставки, похожий на настоящий дворец. Осматривая павильон в сопровождении Мамонтова, Витте обратил внимание, что в двух его противоположных торцах под потолком остались достаточно обширные пространства, не занятые ничем.

– Однако, Савва Иванович, – сказал министр финансов. – Ведь эти пустоты бросаются в глаза. Вы не находите, что они создают ощущение досадной незавершенности всей экспозиции?

– Вы правы, Сергей Юльевич, – согласился Мамонтов. – Как говорится, природа не терпит пустоты. Так вот, рукотворное пространство не терпит ее в не меньшей мере. Но у нас не найдется достаточного количества подходящих картин. Как вы видите, пустоты немалые, и платками их не занавесить.

– Полагаю, для человека с такой необычайной находчивостью, как ваша, эта задача не составит труда? – улыбнулся в усы Витте.

– Пожалуй, не составит, – согласился Мамонтов. – Картин здесь уже достаточно. Но экспозицию отлично завершит пара декоративных панно. И я знаю мастера, которого готов рекомендовать вам, Сергей Юльевич.

– Это излишне, Савва Иванович. Я полностью доверяю вашему художественному вкусу. Однако времени до открытия выставки остается совсем немного, а размеры панно – мягко говоря, впечатляют! – Витте сделал широкий жест рукой, показывая на пустое пространство. – Здесь же метров пятнадцать в длину, да в ширину не меньше четырех, и это только одно из двух!

– Да, впечатляют, – согласился Мамонтов. – Но вы не знаете Врубеля! А я ручаюсь за него, он, без преувеличения, настоящий чудодей!

– Вот и замечательно, – важно кивнул Витте. – Поручите эти работы Врубелю. Пусть пишет панно. На любую тему, какую сочтете нужным.

* * *

– Два панно, общей площадью сто квадратных метров. – Мамонтов поспешил рассказать Врубелю о новом, поистине монументальном заказе. – Срок исполнения – три месяца. Я ввязался в эту авантюру, Михаил Александрович, в расчете на ваше мастерство. Ведь вы никогда не боялись авантюр, не так ли?

– Я даже не назвал бы это авантюрой, – совершенно спокойно произнес Врубель. – При ясной задаче – отчего не взяться? И потом, вы ведь прекрасно знаете, что над монументальной живописью мастер работает с помощниками. Я подготовлю эскизы, после рисунок по расчерченным квадратам перенесут на холст, положат основные цвета. Мне останется выписывать по уже подготовленному. Этот способ известен со времен эпохи Возрождения. Иначе и не делается.

– Вот и прекрасно! – кивнул Мамонтов. – Что касается темы, то ее можете выбрать на свое усмотрение.

– Хм… – задумчиво произнес Врубель. – С этим уже сложнее. Иному человеку дай выбор – познаешь вечность, вы же знаете!

– Вы полностью свободны в выборе, – повторил Мамонтов. – Посоветую вам только не браться в этот раз за ваших любимых демонов, сами понимаете, на ярмарке им не место!

– Где наше не пропадало! – рассмеялся Врубель. – Ничего, Савва Иванович, я сумею напугать публику и без мятежных духов! Право, иногда мне кажется, что довольно будет одной моей фамилии, начертанной на видном месте, чтобы нагнать на толпу страху!

– Я никого не собираюсь пугать, – серьезно сказал Мамонтов. – Равно как и эпатировать. К чему сейчас об этом? Речь идет о неповторимом случае показать людям истинную красоту. И показать не на обыкновенной художественной выставке, которые вы, как я знаю, не жалуете.

– Это они меня не жалуют, – отозвался Врубель.

– Многим нравятся ваши работы, это глупо отрицать. И это, прямо скажем, не последние люди – взять хотя бы Морозовых или Черного принца Арцыбушева. Вам доверяю я, вам доверяет умница Шехтель. И довольно об этом. В Нижнем Новгороде ваши работы сделаются настоящей сенсацией. Они покорят и академистов, и передвижников, и, что еще более важно, десятки тысяч самых обыкновенных людей! До которых следует донести красоту, и кроме вас, художников, заниматься этим некому.

– Раз уже зашла речь об академистах… – Врубель нахмурил брови, точно собираясь с мыслями. – Подбором картин для павильона Художественного отдела выставки, насколько мне известно, ведает Академия. Там ее представляет Альберт Николаевич Бенуа, если мне не изменяет память. Вы согласовали мою кандидатуру с ним?

– Откровенно говоря, я полагаю это излишним, хотя формально следовало бы начать с этого. Но я намерен сделать Бенуа сюрприз! – улыбнулся Мамонтов. – Пусть порадуется работе одного из лучших русских живописцев современности! К тому же речь идет не о картинах-экспонатах выставки, а о декоративном оформлении самого павильона. Эту задачу нам с вами поручил сам министр финансов, он же директор всей выставки. Он же и предоставил нам полную свободу действий. Сдается мне, Михаил Александрович, что у директора выставки веса побольше, чем у куратора одного павильона.

– Что ж, это обнадеживает, – кивнул Врубель.

– Стало быть, остается выбрать темы для двух панно. И можно приниматься за работу.

– Я определился с темами, – объявил Врубель через пару часов. – Меня давно привлекали сказки и былины. На одном я напишу встречу Вольги и Микулы Селяниновича.

– Прекрасный выбор! (Савву Ивановича всегда воодушевляло былинное прошлое, недаром он высоко ценил Виктора Васнецова.) Уже не терпится увидеть, как это будет выглядеть в вашем исполнении. А второе?

– А второе пусть будет посвящено пьесе Ростана «Принцесса Грёза». Вы же помните ту премьеру оперы, что прошла весной?

– Конечно, помню! Это же та, где рыцарь Рюдель услышал о принцессе…

– Из Триполи, – подсказал Врубель.

– Влюбился в нее по одним лишь рассказам пилигримов. Долго плыл к ней, заболел в пути, а при встрече с принцессой воспрянул и успел пропеть последнюю песню в ее честь, прежде чем умер?

– Все верно. Потом именем этой истории назвали духи и шоколадки.

– Сюжет красивый, хотя и чрезмерно грустный, как думается мне.

– Главное – красивый! И панно также выйдет красивое. Так надо.

– Ну, с Богом! – улыбнулся довольный Морозов.

С этого разговора и началась история огромного труда, ожесточенных баталий и громкого скандала. Ибо даже прозорливому Мамонтову не удалось предвидеть всего.

* * *

Увы, не всякий живописец считал своим призванием нести людям красоту. Вскоре выяснилось, что формальности волнуют Академию ничуть не меньше искусства – больше нечем объяснить то, что несоблюдение Мамонтовым процедур согласования было воспринято в Академии как вызов, при этом невероятно дерзкий, даже оскорбительный. И вызов приняли.

– Однако, что себе позволяет этот взбалмошный толстосум Мамонтов! – сказал академик Альберт Николаевич Бенуа, узнав о заказе панно для оформления павильона Художественного отдела выставки. – Он полагает, что при больших деньгах любой дилетант вроде него способен объявлять высоким искусством все, что заблагорассудится!

– И на кой черт, хочу спросить, нужна при таком раскладе Академия? И все мы? – возмутился заместитель Бенуа академик Боткин.

– Допустим, Мамонтов действует по приказу министра финансов, – проговорил Бенуа. – Допустим, у Витте есть дела поважнее, чем подбор картин и художников. Что до нас – то мы нужны для многого. И, кроме прочего, для того, чтобы защищать искусство от наступления самонадеянных профанов с большими деньгами!

– Я не спешил бы называть Мамонтова профаном, – осторожно заметил Боткин. – В Абрамцево вхожи признанные мастера – Репин, Антокольский, Васнецов, и все они не случайные гости! Этот новоявленный Медичи определенно не лишен художественного вкуса!

– А вот с этим я бы поспорил! Вы ведь помните, кто ходит у него в любимчиках!

– Вы о Коровине?

– Отнюдь! Я об этом странном во всех отношениях Врубеле!

– О ко-ом? – протянул Боткин. Несколько лет назад он познакомился с Врубелем в Москве, когда участники и ругатели «Кончаловского столпотворения» нет-нет да сталкивались лицом к лицу, нещадно осыпая друг друга остротами, порой весьма небезобидными. Он уже не помнил, что именно услышал в те дни от Врубеля, помнил только свое досадное замешательство. Мало кому известный художник с виду напоминал сказочного эльфа и имел привычку отвечать на критику загадками, от которых противники неизменно впадали в недоумение и волей-неволей замолкали.

– О Врубеле. Михаиле Александровиче. Я навел справки – он обучался у нас в Академии, но обучения не закончил и не имеет диплома. Вот ему-то Мамонтов и поручил эти панно.

– Я же говорил вам, Альберт Николаевич, что не стоит скромничать с выбором картин для выставки! Но вы в который раз проявили избирательность. Теперь на стенах павильона образовались пустоты, а в пустотах, как черт за печкой, завелся этот Врубель!

– Что ж, признаю, это моя оплошность. Значит, мне и вычищать из павильона то, чему не место в искусстве!

* * *

Тем временем Врубель трудился над эскизами будущих панно. Прежде ему случалось изображать красками движение и даже звуки музыки. Теперь, приступая к работе над «Вольгой и Микулой», он собирался написать силу. И не просто силу, но два разных ее проявления. Пахарь Микула Селянинович воплощал силу самой земли; Волх Всеславьевич, богатырь Вольга, виделся Врубелю носителем ратной силы – силы человеческой, неведомой древнейшим из богов. Врубель понимал, что сила людей и сила богов – разного толка. Человеческая сила не может состязаться с силой божества, оспаривая ее главенство, однако между ними возможны согласие и союз.

Сказители Древней Руси изобразили обе силы в виде человеческих фигур, то же самое задумал сделать и Врубель. Само собой, оба героя хоть и выглядели людьми, но людьми нечеловечески могучими. Без этого эпическое начало оказалось бы потеряно, и простой зритель разглядел бы только пахаря у сохи и всадника в доспехах.

– Я наделю их особенной, былинной мощью, – поделился художник с Мамонтовым, показывая меценату завершенный эскиз. – Без этого былина – не былина.

– Добро, – кивнул Савва Иванович.

Ободренный пониманием Мамонтова, Врубель приступил к эскизам «Принцессы Грёзы».

* * *

Врубель приехал в Нижний Новгород. Нижегородские художники Тимофей Сафонов и Андрей Карелин уже трудились над орнаментами, чтобы гармонично вписать панно Врубеля в экспозицию павильона. Между тем Бенуа писал в Академию с просьбой «безотлагательно потребовать от Врубеля и Карелина эскизы предполагаемых фресок и дозволить приступить к их исполнению лишь в том случае, когда эскизы пройдут выбранное Императорской Академией художеств жюри по приему картин на выставку».

Тем временем Врубель приступил к делу. Работа над «Грёзой» шла довольно легко, однако с «Микулой» внезапно возникли трудности, каких никто не ожидал при подготовке эскиза. Рисунок пришлось переделывать на месте – уже тогда, когда он был перенесен на огромный холст. Врубель то и дело спускался вниз, поспешно отходил чуть ли не в противоположный конец павильона, присматривался к рисунку и снова взбирался на леса, стирал, перерисовывал заново, и все повторялось сначала. Одетый в просторную белую блузу с темным воротником и такие же белые шаровары, с небольшим черным беретом на волосах, художник напоминал матроса, снующего вверх-вниз по вантам.

Через полтора месяца, когда работа Врубеля шла полным ходом, Бенуа направил в Петербург телеграмму: «Панно Врубеля чудовищны, необходимо убрать, ждем жюри».

Недели не прошло, как в Нижний Новгород нагрянуло столичное жюри. Пятеро академиков в один голос заявили, что оставить в павильоне Художественного отдела работы Врубеля не представляется возможным.

– Не представляется возможным! Решительно не представляется возможным!

Эти фразы Врубель, взбиравшийся по строительным лесам для работы над огромнейшей «Принцессой Грёзой», слышал чаще всего – наряду с собственной фамилией. Долетая до него обрывками речей, они не оставляли сомнений – там, внизу его работам сочиняют обвинительный приговор. Вернее, формулируют – сочинили его много раньше, в Петербурге. Впрочем, другие обрывки были еще досаднее для слуха художника. Слова «Безобразно!», «Дико!», «Примитивно!» доносились снова и снова. Художник готов был щедро заплатить рабочим, достраивавшим внутреннее убранство павильона, чтобы они погромче стучали молотками, лишь бы не слышать колкостей в адрес себя и своих работ.

– Их не представляется возможным разместить здесь! – в очередной раз провозгласил академик, кажется, по фамилии Киселев. Сказано было настолько зычно, что даже неугомонные молотки в руках рабочих ненадолго умолкли.

– Отчего же невозможно? – язвительно крикнул Врубель сверху. – Они прекрасно помещаются в вашем павильоне! И впишутся в композицию, уж будьте покойны!

Его голос, не слишком громкий, потонул в грохоте молотков.

* * *

– Тяжело, Савва Иванович, – поделился Врубель с Мамонтовым. – Не понимали и не принимали меня и раньше, мне не привыкать. Но в этот раз Академия развернула на меня настоящую травлю. А я ведь не выполнил еще и двух третей задуманного! О чем они могут судить сейчас, когда мне еще нечего показывать?

– Вы художник, Михаил Александрович, – ответил Мамонтов. – А господа из Академии, хоть и называют себя художниками, а по сути чинуши.

– Гляжу на них и начинаю подозревать, что слово «чиновник» восходит к обороту «чинить препятствия», – невесело усмехнулся Врубель.

– Вы попали в яблочко, Михаил Александрович, – усмехнулся Мамонтов. – Но пусть препятствия не пугают вас. Еще ни одному мастеру чинуши не помешали сотворить шедевр. Вы ведь помните фразу «Собака лает, караван идет»?

– Впервые слышу. – Врубель выпрямился. Это движение в его облике всегда означало одно и то же – всплеск решимости. – Но мне она нравится!

– Вот и превосходно, – расправил широкие плечи Мамонтов. – У нас есть мастер, есть работа, есть выставка, которую эта работа украсит, – что еще нужно? А о том, чтобы мастеру не чинили препятствий, позабочусь я. Так что скажу вам со всей ответственностью – не обращайте внимания на чинуш, Михаил Александрович. Пусть хоть забрюзжатся, мы сильнее их, уж будьте уверены. Главное – пишите. Тореадор, смеле-е! То-ре-адор, то-ре-адор! – пропел он.

– Знай, испанок жгучие глаза на тебя смотрят страстно, – весело подхватил Врубель.

– И ждет тебя любовь, тореадор, и ждет тебя любовь! – хором закончили друзья.

Врубель воспрянул духом и вернулся к своим панно. Мамонтов отправился на встречу с Витте.

* * *

На приеме у министра финансов Савва Иванович спокойно и обстоятельно, по-деловому изложил историю о вмешательстве Академии в работу Врубеля. Витте слушал, беспокойно вертя в руке карандаш. Организация Всероссийской выставки – задача нелегкая сама по себе. И вдвойне нелегкая, если за месяц с небольшим до открытия кураторы двух павильонов вздумали разбраниться между собой.

– Требуя комиссионного согласования эскизов будущих панно, – завершил свой рассказ Мамонтов, – Академия превышает свои полномочия. Им следует заниматься отбором картин для выставки, но не декорированием самих павильонов, а панно Врубеля относятся именно к оформлению. Оформлением павильонов ведает директор выставки.

– Все верно, – нахмурился Витте. – Таким образом, Академия занимается самоуправством…

– Именно так, Сергей Юльевич. Попросту – лезут не в свое дело.

– Бенуа считает, что до Бога высоко, до царя далеко, – поднялся из кресла Витте. – Что ж, придется напомнить ему, что путь министра финансов до царя несколько короче, чем путь любого из академиков, да хоть бы и всех, вместе взятых… Благодарю вас за заботу об общем деле, Савва Иванович. Раз в этом возникла необходимость, я сумею поставить Академию на место.

Верный своему обещанию, министр финансов дошел до государя императора.

Вскоре Витте сообщил Мамонтову радостную весть – во время аудиенции ему удалось добиться успеха.

Государь хоть и не отменил согласования панно Врубеля в Академии, однако назначил повторную комиссию, сразу указав двоих ее членов – Виктора Васнецова и Василия Поленова, а двух других поручил назначить самому президенту Академии художеств – великому князю Владимиру Александровичу. Ими стали Василий Суриков и Франц Рубо.

Увы, ни Витте, ни Мамонтов не успели порадоваться победе. Они еще не знали о способности нового императора молниеносно менять решения. На следующий же день Витте получил телеграмму от президента Академии. В ней говорилось о том, что повторная комиссия отменена, проведения первой экспертизы было достаточно, а ее решение признано верным.

Врубель покинул Нижний Новгород. Панно вынесли из павильона уже без него. Этот случай вскоре оказался на страницах газет. Теперь казалось, что пересудам и злорадству вокруг имени Врубеля не будет конца.

* * *

– Не огорчайтесь, Михаил Александрович, – сказал художнику Мамонтов.

– У меня нет времени огорчаться, – отозвался Врубель. – Нужно работать. Морозов заказал для своего кабинета четыре панно по «Фаусту».

– С Морозовым я попрошу вас повременить. «Грёзу» и «Микулу» необходимо закончить.

– Кому они нужны? – отмахнулся художник.

– Первым делом мне. Я покупаю оба панно, даю за них пять тысяч. По рукам?

– По рукам! – улыбнулся Врубель.

– И второе, – продолжал Мамонтов. – Их необходимо закончить без промедления. Академики судили незавершенные работы, и до сих пор никто не обратил на это внимания.

– Куда спешить? – засомневался художник. – Выставка вот-вот откроется.

– Неужели вы думаете, Михаил Александрович, что Витте просто так позволит каким-то чинушам, хотя бы из Академии, утереть себе нос?

– Хм?..

– Верно, не позволит. Не позволю и я. Помяните мое слово, как только панно будут завершены, Сергей Юльевич доложит кому следует и получит приказание поставить панно на место.

– Это превосходная новость, Савва Иванович, но каков объем работы! Право, когда я соглашался начать эту работу, мы не рассчитывали тратить время на бесконечные переезды…

– Вы будете не один. Василий Дмитриевич Поленов видел ваши панно еще в павильоне. Он высоко оценил их и готов помочь вам с их завершением при двух условиях.

– Каких же?

– Прежде всего, ваше согласие. И еще – участие в этом Коровина. Я просил помочь Виктора Васнецова, но он сейчас занят – в Киеве вот-вот откроют Владимирский собор. Но он написал мне следующее: «Что бы ни нарисовал Врубель, он нарисовал прекрасно». Видите, вы не одиноки в вашем сражении за искусство!

– Я польщен их мнением, – выпрямился Врубель. – И тронут великодушным предложением Василия Дмитриевича. Я согласен.

– Вот и прекрасно! Ну что, Михаил Александрович, нашу?

– Тореадор, смелее! Тореадор, тореадор!

От могучего дуэта тенора и баритона в окнах задрожали стекла.

* * *

В Москве Врубель при помощи Поленова и Коровина скоро закончил работу над панно.

Между тем на выставке в Нижнем Новгороде ожидали кульминации торжества – на целых три дня на выставку должна была приехать венценосная чета.

Погожим утром в начале июля Альберт Николаевич Бенуа получил телеграмму от министра финансов.

«Государь император соизволил выразить желание видеть панно Врубеля во время его пребывания на выставке, – гласила телеграмма. – А посему повелеть соизволил, чтобы панно были выставлены в Художественном отделе к его приезду, вследствие сего предлагаю вам немедленно войти в соглашение с Мамонтовым и Врубелем и распорядиться так, чтобы к пятнадцатому июля панно Врубеля были установлены непременно на тех же местах, где первоначально стояли. Витте».

– Не было печали, так подай! – сокрушенно опустился на стул Альберт Николаевич.

– Витте направил то же самое на имя губернатора Баранова, – сказал ему секретарь. – Слово в слово. Даже под сукно теперь положить не получится.

– Неужто сейчас придется ехать в Петербург для разбирательства? Только этого не хватало!

Впрочем, по здравом размышлении куратор павильона Художественного отдела не сорвался в столицу сам, а первым делом переслал телеграмму Витте в Академию. И получил незамедлительный ответ от ее вице-президента:

«Содержание сообщенной вами телеграммы требует немедленного исполнения. Поэтому прошу поступить согласно указанию министра. Толстой».

– Черт знает что такое, – выдохнул Бенуа. – Это же кошмар, сущий кошмар!

Да, следующие две недели обернулись для Альберта Николаевича сущим кошмаром. Он вынужден был хлопотать о восстановлении того, что совсем недавно так ретиво уничтожал. Хлопотать со всем возможным усердием! В торцах павильона снова установили панно Врубеля – Бенуа впервые увидел их законченными и надолго остановился возле каждого: огромные полотна приковали внимание академика. Про себя он признал, что от них веет какой-то нездешней мощью.

«Силен, проклятый! – мысленно признал Бенуа. – Силен! Эх, не вел бы себя как последний фат, глядишь, уже бы и уважение имел! И ничего-то с ним не сделать, с такими заступниками, как Мамонтов и Витте!»

Мало того, в павильоне потребовали установить и другие работы Врубеля. Были здесь и панно «Суд Париса», и «Испания», и портрет Арцыбушева, еще и пара скульптур-майолик в придачу. Бенуа скрипел зубами, но возразить теперь уже не мог.

В середине июля выставку посетили император с супругой. Удостоились августейшего внимания и павильон Художественного отдела выставки, и, разумеется, работы Врубеля. Государю они совсем не понравились.

«Горе побежденным!» – вскричал когда-то галльский вождь Бренн, глумясь над римлянами. Тогда защитники Вечного города проиграли бой и вынуждены были покориться воле варваров, терпя неслыханное бесчестие. Бенуа не сказал ничего подобного, но поступил по стародавнему галльскому завету.

Панно Врубеля уже во второй раз с позором вынесли из павильона Художественной выставки.

* * *

За столиком в ресторане «Эрмитаж» собрались художники. Были здесь и Константин Коровин, и молодой Николай Прахов – сын профессора Прахова и Эмилии Львовны, тот самый Коля, с которым Врубель много лет назад забавлялся, изображая рыцарские приветствия у ворот замка. Был и скульптор Владимир Палий-Пащенко – он, как и Врубель, декорировал павильон Художественного отдела выставки, только не внутреннюю, а внешнюю часть. Палий-Пащенко ваял скульптуры муз для фасада павильона. Был и сам Врубель.

И Прахов, и Палий-Пащенко успели посмотреть панно Врубеля внутри павильона до того, как их поволокли наружу. Оба единодушно признавали эти работы интересными и достойными украшать павильон, а поведение академиков – неоправданно жестоким. Вся компания наперебой хвалила панно и возмущалась действиями комиссии.

– Господа, прошу вас, довольно, – поморщился в какой-то момент Врубель. – Я, право, не нахожу этот предмет достойным продолжительной беседы!

Внешне Врубель оставался совершенно спокойным. Лишь сильная бледность и синяки под глазами выдавали усталость мастера. Скрыть следы долгой напряженной работы и столь же долгих сильнейших волнений самообладание не помогало. Николай Прахов много лет не видел Врубеля. Теперь он заметил, что белокурые волосы его друга вполовину разбавлены сединой.

– Как знаешь, Михаил Александрович. (Палий-Пащенко обращался к Врубелю по-дружески, на «ты», однако по имени и отчеству.) А я же, между прочим, твой собрат по… – Он замолк, подбирая верное слово.

– По борьбе с академическими комиссиями! – подсказал Коровин.

– Можно сказать и так, – кивнул скульптор.

– Тоже изваял нечто чудовищное? – поднял бровь Врубель.

– Не то чтобы чудовищное, – усмехнулся скульптор. – Вполне классическое. Статуи муз, сам понимаешь, трудно изобразить страшными, если ты уж не совсем дилетант от скульптуры.

– Так в чем же дело?

– Во вкусе, Михаил Александрович. Да не на скульптуры, пожалуй, скорее на женщин. Я изобразил муз обнаженными, и то бы не беда, музы как музы. Вполне в античном духе. Но члены комиссии признали их избыточно, кхм, пышнотелыми, ты представляешь?

– Они что же, картин Рубенса не видели? – поддел Коровин.

– Комиссия потребовала ваять новые статуи?

– Да если бы! Мне по их приказанию пришлось одевать те, которые уже были готовы! Попросту брать алебастр и лепить поверх девичьих прелестей хитоны, понимаешь, Михаил Александрович?

– Как тут не понять, – покачал головой Врубель.

– Вот и я о том же. Самодурство, Михаил Александрович, самодурство. Оно от пресыщения. Они так нагляделись за свою долгую академическую практику, что ничему не удивляются. И так же ничему особенно не рады. А между тем усердие проявлять нужно – как-никак маститые художники. Вот и изощряются, насколько фантазии хватит. Я недавно вернулся из Парижа – их мэтры страдают тем же самым. А простые мадам и месье – милейшая публика.

– Но позволь, – заметил Врубель. – Я только вчера выходил из павильона. Если глаза не обманывают меня – статуи муз обнажены?

– А, это я раздевал их после, – широко улыбнулся Палий-Пащенко. – По указанию той же самой комиссии. Они посмотрели на муз в хитонах и решили, что голые музы краше.

– Между прочим, друзья, – осторожно произнес Прахов, – господин академик Бенуа со товарищи пируют за соседним столиком.

– В таком случае у меня тост, господа! – Врубель так и вскочил с места. Бутылка шампанского в его руках не хлопнула – скорее громыхнула так, что сидящие вокруг обернулись. Когда четыре бокала были наполнены, Врубель звонко провозгласил: – Поднимем кубки, господа! За закрытие декадентских панно и за открытие красот пышных француженок! Виват!

* * *

Поражение казалось неоспоримым, однако Савва Великолепный не спешил сдаваться.

Нельзя сказать, что завершение спора с Академией оставило его равнодушным – вовсе нет. До самого вечера Савва Великолепный метался, не находя себе места. Он не переставал удивляться стоическому спокойствию Врубеля – плоды его трудов отданы на поругание, посрамлены на самом высшем уровне из возможных, а он сидит себе в компании других художников, мирно беседует, попивает шампанское и даже шутит! Как будто отдыхает где-нибудь в любимой Италии! Он что, настолько привык к ругани в свой адрес, что стал невосприимчив? Или его самолюбие настолько высоко, что остается неуязвимым даже сейчас? Нет, все же этот Врубель – невероятный человек! Вот у кого следовало бы поучиться самообладанию…

Мысли Мамонтова, одна яростнее другой бурлили до самого вечера. Однако Савва Иванович, хотя и удивлялся самообладанию Врубеля, не был обделен своим собственным. Одновременно упрямый и благоразумный, привыкший думать взвешенно, он быстро сообразил, что исчерпал еще не все возможности в борьбе за представление публике панно Врубеля.

Вечером Мамонтова навестил его старый друг, театральный режиссер Константин Станиславский, и Савва Великолепный встретил его в ночной рубашке, с всклокоченной бородой и со свечой в руке. Глаза его сверкали в полумраке, а рот растягивался в задорной улыбке. Так, должно быть, выглядел Архимед, выкрикивая свое знаменитое «Эврика!».

– Я придумал! – воскликнул он. – Мы им еще покажем!

– Что покажем? – изумился Станиславский. – И кому, Савва Иванович?

– Всем, дорогой, всем! – сиял Мамонтов. – И Академии, и государю, чтоб его, императору! И людям, дорогой друг, главное, людям!

На собственные средства Савва Великолепный приобрел участок земли прямо на выставке – правда, не у павильона Крайнего Севера, а ближе к входу. Там же в считаные дни выстроил новый павильон – пускай не такой красивый и просторный, как у Художественного отдела, но вполне достойный – большего ему и не требовалось. В новом павильоне он разместил все работы Врубеля, какие только оказались под рукой. Вывеска над входом гласила: «Выставка декоративных панно художника М. А. Врубеля, забракованных жюри Императорской Академии художеств».

– Каково, Михаил Александрович? – спросил Мамонтов, показывая свое детище Врубелю.

– Прекрасно, Савва Иванович, – спокойно ответил художник. – Однако последние пять слов на вывеске я бы попросил закрасить.

– Но отчего же? – удивился Мамонтов.

– Академики хозяйничают в павильоне Художественного отдела, – пояснил Врубель. – Там пускай и остаются. Мне они не указ.

* * *

Яркая ли вывеска или постройка на бойком месте тому причиной, а только отбоя от посетителей в павильоне Мамонтова и Врубеля не было. Скажи в те дни кто-нибудь, что необычный художник на Всероссийской выставке удостоился персональной экспозиции, он бы не сильно погрешил против истины. Савве Ивановичу хотелось, чтобы с работами Врубеля – по его мнению, лучшего русского художника из живущих – непременно знакомились простые люди. И если уж на художественных выставках простые люди и сам Врубель всякий раз оказывались гостями редкими, то Нижегородская выставка представлялась меценату наилучшим местом для их встречи.

Однажды Мамонтов пригласил в павильон Врубеля. Сам меценат пришел на встречу не один. Он привел с собой молодого человека, незнакомого художнику. В первые минуты Врубель обратил внимание именно на незнакомца – Мамонтов, яркий, громогласный и, главное, давно привычный и дружественный, неожиданным образом затерялся на фоне своего спутника.

Незнакомец ступал осторожно, в его движениях чувствовались стеснение и неловкость. Он как будто опасался снести кого-нибудь или что-нибудь на своем пути. И было чего опасаться – молодого человека отличал необыкновенно высокий рост, а в его статной фигуре угадывалась невероятная, тяжелая сила вроде той, что отличала былинных богатырей. Здоровяк озирался по сторонам с нескрываемым любопытством.

«Ну и медведь! – подумалось Врубелю. – Я же ему, пожалуй, и до плеча не достану! Кто же он такой? Цирковой атлет?»

– Познакомьтесь, Михаил Александрович. – Мамонтов представил незнакомца. Нельзя сказать, что они стояли лицом к лицу – на первый взгляд, так оно и было, но только глаза Врубеля смотрели прямо и видели пуговицы на жилете нового знакомого. Тот в свой черед слегка наклонился к художнику, нависнув над ним подобно горе. – Федор Иванович Шаляпин, певец-самородок из Казани. Будущий солист моей оперы.

– Врубель, художник, – сухо представился живописец.

Новый знакомый не понравился ему с первого взгляда. Врубель не мог, да и не пытался понять, в чем причина неприязни.

– Рад знакомству! – басовито прогудел здоровяк, неловко кланяясь.

Мамонтов сразу разглядел могучий талант Шаляпина и был рад привлечь его к представлениям Частной оперы. Туда же меценат планировал со временем привлечь и Врубеля – театру требовался художник, готовый работать над декорациями, занавесами и костюмами артистов. На выставке Савва Великолепный задумал познакомить их, а заодно показать Врубелю, какое впечатление производят его панно на людей из народа – неискушенных и чуждых пресыщения. Увы, впечатление оказалось не из лучших.

– Чуднó, право, – пробормотал Шаляпин себе под нос, остановившись перед «Микулой». – Чего-то намазано, чего-то наляпано… Неприятно смотреть… Прав был Горький!

– Кто, простите? – переспросил Врубель. Он настолько привык к тому, что его панно ругают на разные лады, что не удивился очередному недовольству.

– Максим Горький, – пояснил Шаляпин. – Он писал очерк о ваших панно в «Нижегородском листке».

– Так кто это такой? – не отступал Врубель.

– Ну-у, – прогудел Шаляпин. – Алексей Максимович Горький, современный писатель. Вы не читали? Ну, Горький?

– Нет, – выпрямился Врубель. – Скажите, а вы читали Гомера?

– Не читал, – развел руками Шаляпин.

– Почитайте. – Врубель оставался прямым, даже как будто сделался чуть выше. – Весьма недурно.

Пару дней спустя любопытство Врубеля одержало верх. Художник раздобыл несколько последних номеров «Нижегородского листка» и на целый день погрузился в чтение.

– Что они пишут? – поинтересовались у него друзья.

– Гомер лучше, – только и ответил Врубель.

Баталии на страницах газет не уступали по ожесточенности и размаху баталиям в павильоне Художественного отдела. Неожиданностью для Врубеля оказалось то, что достоинства его работ отметили и признали многие критики – впервые художника не только не бранили в прессе, но и защищали от несправедливых нападок жюри. В одной из статей Врубель увидел даже обзор всего своего творчества, довольно глубокий и продуманный, в целом одобрительный – от человека, который внимательно рассмотрел и верно понял картины «странного Врубеля».

Но с противоположной стороны навстречу доброжелательным отзывам громогласно звучали статьи Максима Горького. «Желто-грязный Микула с деревянным лицом пашет коричневых оттенков камни, которые пластуются его сохой замечательно правильными кубиками, – набрасывался Горький на «Вольгу и Микулу». – Вольга очень похож на Черномора, обрившего себе бороду, лицо у него темно, дико и страшно».

– Дико и страшно! – усмехнулся Врубель. – Да он, этот Горький, судя по его лексикону, просто академик искусств! Точно те же слова я давеча выслушал от них.

«Дружинники Вольги мечутся по пашне „яко беси“, – продолжал Горький. – Над ними мозаичное небо, все из голубовато-серых пятен, сзади их на горизонте – густо-лиловая полоса, должно быть, лес… О, новое искусство! Ведаешь ли ты то, что творишь? Едва ли. По крайней мере М. Врубель, один из твоих адептов, очевидно, не ведает. По сей причине он пишет деревянные картины, плохо подражая в них византийской иконописи…»

Отзыв Горького о «Принцессе Грёзе» Врубель читал уже по диагонали. Его глаза еще различали буквы и привычно складывали их в слова, но усталый разум отказывался воспринимать очередную порцию ругани. Художник понял только то, что здесь ярость и возмущение писателя достигли своего апогея.

– По-моему, Савва Иванович, народ еще не готов к зрелищам такого рода, – поделился художник с Саввой Великолепным. – Я хотел впечатлить их и дать полюбоваться, но вместо этого только возмутил и напугал.

– Не готовы сейчас – дозреют вскоре, – оптимистично заметил Мамонтов. – Вот увидите, пройдет несколько лет, и люди начнут превозносить то, что сейчас готовы разнести в пух и прах! Рассудите сами: лучшие художники хвалят вас и готовы помочь. Чины от искусств… с них взятки гладки, и мнение их ничего не весит. Что поделать, коли паны разбранились промеж собою, и панский раздор задал тон всей этой истории. Ему-то, этому раздору, и подпевают сейчас борзописцы… Этот Горький, между прочим, неплохой писатель. Как знать, со временем он может сделаться даже выдающимся.

– Хм… – Носовой звук Врубеля в этот раз выражал сомнение.

– Что ж, сейчас, на рубеже столетий убыстряется жизнь. Увеличивается скорость перемещения, доставки людей, грузов, сведений, чего угодно, – продолжил Мамонтов. – Не увеличивается только та скорость, с которой люди способны выносить здравые суждения. Быть может, от этого в газетах столько напраслины. Самое главное, уметь отличать напраслину от здоровой критики.

– Не беспокойтесь, Савва Иванович, – улыбнулся Врубель. – Этому я давно научился. Меня радует уже то, что наша с вами авантюра удалась. Посудите сами: два гигантских панно, сто квадратных метров за три месяца – исполнено! Вот и скорость, о которой вы только что говорили. Это ли не успех, Савва Иванович?

– Ваша правда, Михаил Александрович! И ведь, правду сказать, трудился в разгар бури, не в оранжерейных условиях!

– Ну что, нашу?

– Пожалуй, нашу!

Мамонтов поднялся и принял такую позу, будто солировал на оперной сцене. Врубель последовал его примеру.

* * *

Мамонтов оказался прав. Панские раздоры отбушевали, давно закончилась выставка. А работы Врубеля остались. Искусство и дружба преданных ему людей в итоге одержали победу.

Через несколько лет, когда Врубель вернулся к работам в керамической мастерской в Абрамцеве, он изготовил на основании «Вольги и Микулы» майолику – декорацию камина. Она удостоилась золотой медали на Всемирной выставке в Париже.

Майоликой, воспроизводящей «Принцессу Грёзу», украсили фасад московской гостиницы «Метрополь» – там ее можно увидеть и сейчас. Что до оригинала панно, то много лет спустя оно оказалось в собрании Третьяковской галереи и сделалось одним из главных экспонатов в зале Врубеля.

Через десять лет после окончания выставки в Нижнем Новгороде в Академии художеств открылась выставка, устроенная Дягилевым. Присутствовал на ее открытии и сам государь император. Он задержался у картины Врубеля «Сирень», долго разглядывал ее и наконец сказал:

– Как это красиво. Мне нравится.

– Разве такое может нравиться? Это же декадентство! – поспешно возразил ему президент Академии художеств, великий князь Владимир Александрович.

– Нет, мне нравится, – повторил император. – Кто автор этой картины?

– Врубель, – выдавил из себя великий князь.

– Врубель? – переспросил император, повернувшись к свите. – Владимир Александрович, ведь это тот, кого казнили в Нижнем?