На какое-то время Врубель не без помощи своего старого знакомого Николая Ивановича Мурашко сделался преподавателем Киевской рисовальной школы. Надо сказать, что давать уроки рисунка и живописи Врубелю было не впервой, однако ученикам рисовальной школы новый наставник показался совершенно непонятным.

Врубель не был похож на педантичного учителя, изводящего подопечных наставлениями и нотациями. Да хотя бы на учителя, просто способного пуститься в пространные объяснения – нет, Врубель обходился даже без этого. Он просто садился на место кого-либо из учеников и начинал писать вместо него, писать, разумеется, по-своему. Он не приказывал и не убеждал, но словно говорил: «Я вижу чудо. Следуй за мной, я покажу его тебе!»

При этом в общении с учениками Врубель всегда оставался безукоризненно вежливым, даже, пожалуй, кротким. Его поведение смотрелось абсолютно естественным, убедительным без лишних слов. Во многом из-за этого спорить с ним не хотелось никому, но понимать нового учителя удавалось единицам.

Послужила ли источником вдохновения работа преподавателя или частные уроки живописи, никто не знает. Известно лишь, что Врубель внезапно принялся писать акварелью этюды цветов. Розы и ирисы, азалии и орхидеи теперь занимали его так, как никогда раньше.

Подолгу разглядывая цветы, Врубель пришел к выводу, что их невозможно передать в гранях. Что переливы оттенков более плавные, чем может передать любая, даже самая искусная мозаика.

– Быть того не может! – сказал себе художник. – Интересно будет все-таки огранить эту красоту!

После этого Врубель приступил к экспериментам. Он видел немало мозаичных изображений растений, но про себя отмечал, что они призваны просто обозначить плоды, бутоны и листья, а не передать игру красок, какую можно увидеть в природе. Похоже, художники Древнего Рима и Византии не задавались подобной целью.

– Как же так? – бормотал Врубель, принимаясь за очередной этюд. – Об искусстве художников древности ходят легенды. Все прочие – их наследники…

Многочисленные этюды и наброски Врубель тщательно развешивал на стене, прикалывая булавками к обоям, – без того, чтобы накопить побольше образов, изыскания были невозможны. За окном царила чернильная темень – поздняя осень уже давно вступила в свои права, и в мастерской художника сделалось недостаточно светло. Отложив кисти, Врубель принялся расставлять вокруг и зажигать новые свечи. «Пусть будет светло, как днем, – думалось ему. – Сюда определенно не помешало бы провести электричество!»

Добившись нужного освещения, Врубель вернулся к этюду.

– Нет, они не могли не стремиться к этому! – продолжал он рассуждать сам с собой. – Хоть кто-то должен был отыскать грани у цветов!

– Я пробовал сделать это задолго до них, – негромкий, но звучный голос раздался из ниоткуда – точно ветер взвыл за окном.

Врубель вздрогнул от неожиданности и резко обернулся – он не ждал гостей, да и некому было навещать его в столь поздний час.

– Кто здесь? – громко спросил художник. Кроме него, в мастерской не было ни души.

– К чему тебе мое имя? – спросил голос.

– Я привык знать, с кем имею честь разговаривать! И видеть собеседника!

– Довольно того, что ты слышишь меня! Разве этого недостаточно для разговора?

Врубель лишь шумно выдохнул в ответ. Его собеседник, незнакомый и в придачу невидимый, оказался прав.

«Но где же он? – подумал Врубель. – Неужели я так устал, что заснул прямо за мольбертом и вижу сон? Тогда уж не вижу, а слышу сон! Черт знает что такое!»

Он что было силы ущипнул себя за руку. Кожа заныла, значит, разговор происходит наяву. На всякий случай перекрестился – Врубель не считал себя религиозным человеком, но то и дело наблюдал крестное знамение, работая в храмах.

По комнате ни с того ни с сего прошел ветер, пламя нескольких свечей, вздрогнув, погасло. По стенам заходили тени – густые, с рваными краями, похожие на тени огромных крыльев.

– Пустое! – В голосе невидимки прозвучало снисхождение. – Ты же сам прекрасно знаешь, что я не он!

– Я, кажется, схожу с ума, – заключил Врубель, обращаясь к самому себе.

– Неправда, – возразил голос. – Ты стройно рассуждаешь. И трудишься так, как не трудятся безумцы. Да и я – не наваждение.

– Чего ты хочешь от меня?

– Разговора. Хочу, чтобы меня услышали. Это нужно даже таким, как я!

– Но кто же ты?

– Можешь звать меня духом, можешь демоном, – это не изменит сути. Я могуществен, но я одинок. Среди подобных мне собеседника найти нелегко – нас не так много. Большая часть сородичей считает меня изгоем, а прочие слишком увлечены собой, чтобы слушать других.

– Но…

– Почему ты? Ты достаточно чуток, чтобы услышать меня. И, полагаю, достаточно умен, чтобы понять. Людей, в ком сочетаются оба этих свойства, не так уж много. Стало быть, мне посчастливилось.

Врубель оказался слишком изумлен, чтобы сомневаться в реальности происходящего и тем более терять самообладание.

– Ты хотел слышать о цветах и гранях, так слушай, – продолжал голос. – Ты удивляешься тому, что я говорю с тобой. Можешь удивиться и тому, что первые в этом мире цветы создал я.

– Так ты – демиург?

– Не спеши. Я взялся за дело, когда о цветах и не помышляли. Да и некому было помышлять. Самых растений не было – одни лишь камни под бескрайним небом. Россыпи камней всех оттенков, всех видов. Тогда они еще не успели слежаться так, как лежат сейчас. Я взял гранат и изумруд, рубин и аметист, добыл в недрах алмазы и огранил их, заставив сиять. Я дробил и соединял, во всю силу своих рук и своего разума.

– Что было дальше?

– Я оставил свои творения незавершенными. И впредь не вернулся к ним. В них не было жизни, и я не сумел вдохнуть ее в камень, даже ограненный. Когда тем же занялись другие, мне уже не было никакого дела до цветов.

Врубель стоял, повернувшись спиной к мольберту с незавершенным этюдом, и молча слушал. Он не хотел перебивать таинственного собеседника, да и ни один вопрос не приходил в голову. В мастерской понемногу делалось темнее – свечи гасли одна за одной, точно кто-то походя задувал их дрожащие огоньки. Врубелю доводилось слышать, что в воспаленном воображении сумасшедших звучат голоса. Звучит ли там шумное дыхание чего-то или кого-то большого, осторожные шаги, громкий шорох, будто кто-то пытается расправить в тесноте огромные оперенные крылья, Врубель не знал. Зато здесь и сейчас его мастерскую наполняли именно эти звуки.

– Ты молчишь. (Непонятно было, с которой из сторон звучит голос демона.) Что ж, ты растерян. Не спорь, я вижу. Люди считают меня и подобных мне злом и боятся. Боятся того, что мало кто из них способен понять. Или хотя бы услышать! Страх… Страх заменяет им многое. Страх желанен для них больше познания!

– Я не боюсь.

– Это так. Твоя жажда познания сильнее страха. Поэтому я говорю с тобой. Ты спрашивал, демиург ли я? Да, я демиург. Но не простой. Я сильнейший из демиургов, демиург отверженный! Я не жду одобрения и не нуждаюсь в нем. Я созидаю и разрушаю, когда мне вздумается! Я подлинно свободен в своем творении! И теперь, когда я ответил на твой вопрос, ответь и ты на мой. Я желаю узнать, насколько ты сведущ. Скажи мне, чем схожи человек и демон? И в чем заключено их различье?

Врубель не спешил с ответом.

– Я не настолько сведущ, чтобы сказать обо всех людях, – осторожно начал он. – Тем паче о демонах. Могу говорить лишь о себе. Недаром «демон», точнее «даймон», у пифагорейцев – «душа». В том числе и человеческая. Душа человека подобна демону – она постоянно мечется, ведет вечную борьбу. Она ищет примирения страстей, что обуревают ее. Ищет познания жизни – и нигде не находит ответа на свои сомнения.

– Что ж, сходство ты назвал верно. Но есть и различие. О нем скажу я. Люди и демоны ценят разное. Человек говорит: «Нужно быть собой». Демон говорит: «Нужно быть довольным собой».

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я уже сказал достаточно, человек! И этого довольно!

– Нет, постой!

– Чего ты хочешь?

– Покажись!

– Нет.

– Отчего?

– Оттого что мне это неугодно!

По комнате снова прошел порыв холодного ветра, загасив почти все оставшиеся свечи, и сделалось тихо. Тихо и совсем темно – осталась гореть всего одна свеча. Врубель взял ее, поднял над головой и огляделся. Он только что разговаривал с невидимым, но совершенно реальным существом. Это не было наваждением или бредом. Наваждение не поднимает ветра и не задувает огня!

Врубель машинально поднял руку для крестного знамения, но, подумав, воздержался. Он был готов поклясться, что в этот момент услышал чей-то вздох.

* * *

С той поры Врубель снова и снова пытался изобразить демона – дух беспокойный сделал беспокойным человека. Он принимался писать демона раз за разом, и всякий раз – безуспешно. Чаще всего выходил длинноволосый мужчина, безумно похожий на самого Врубеля. Художник рисовал демона карандашом и бросал работу на середине; писал маслом и соскабливал; несколько раз лепил из глины, намереваясь со временем использовать скульптуру в качестве модели, и всякий раз разбивал уже готовое изваяние. Один из акварельных этюдов головы Демона Врубель показал навестившему его отцу.

– Так, стало быть, демон? – недовольно спросил полковник Врубель, рассмотрев этюд. – Из той самой нашумевшей поэмы Лермонтова? [13]

– Да, из той самой поэмы. Я высоко ценю это сочинение.

– Не знаю, Миша, не знаю. Последние двадцать лет критики и журналисты наперебой ругают поэму Лермонтова. Все сходятся на том, что она писана для провинциальных барышень. Отмечают, что действия самого Демона начисто лишены всяческого здравого смысла.

– Кто же говорит, что здравомыслие – необходимая черта беспокойного духа?

– Ай, Миша, опять ты за свое! Ведь это умные, образованные люди! К ним стоит прислушиваться.

– Но не петь с их голоса, папа! Умному и образованному человеку положено иметь собственное мнение.

– Но если ты хочешь сделать себе имя на ниве художества, ты должен понравиться критикам! – настаивал отец. – Для этого не подойдет одиозный сюжет! Разве ты не знаешь, что сейчас в моде передвижники! Картины о жизни простого народа! Реализм пришел на смену романтике!

– Довольно, папа. Я не желаю слышать об этом.

Полковник замолчал. Впрочем, ненадолго – через минуту он возобновил наступление.

– Послушай, Миша, твой демон похож на женщину, – решительно заявил Врубель-старший.

– Да? – удивился Врубель-младший.

– Но ведь это очевидно! Он выглядит малоприятной женщиной – чувственной, немолодой и к тому же слишком полной. А тот факт, что ее глаза непропорционально велики, заметен даже мне, а ведь я не художник!

– Ты не художник, вне всякого сомнения! – согласился Врубель-младший.

– Не ерничай, – одернул его отец. – Лучше послушай. Ты же видел иллюстрации Маковского?

– Видел, папа. Но они уже есть, и я не вижу смысла повторять их. Мне хочется создать свои собственные образы, ведь я художник.

– Ты читал Лермонтова, – продолжал полковник. Он говорил с напором, под которым старался скрыть спешку, что, впрочем, совершенно ему не удавалось. Отец торопился донести до сына свои мысли, пока тот снова не замкнулся или не увел разговор в другую сторону. – Ведь ты не станешь спорить с тем, что Лермонтов придал своему демону черты благородного горского князя?

– А Маковский изобразил молоденького армянина с крыльями летучей мыши, – парировал художник, но тут же загорелся: – Послушай, ведь ты воевал на Кавказе! Ты видел горских князей, расскажи мне, каковы они!

– Увы, – развел руками отец. – Мне не доводилось общаться с горскими князьями. У нас бывали горцы-проводники, горцы-коневоды, горцы-перебежчики, но среди них ни одного человека княжеского достоинства. Чаще всего я видел горцев в прицел единорога. А в прицеле единорога все горцы примерно одинаковы.[14]

– Жаль, – проговорил художник. – Я надеялся расспросить тебя хотя бы об облике князей, раз уж ты упомянул их.

– Ну, обычно князья отличаются красными черкесками, – начал припоминать полковник. – Это у черкесов, у других племен иначе. И, бывает, носят стальные наручи, шлемы и кольчуги. Не хуже твоих любимых рыцарей. Но то не все и не всегда. Казаки говаривали, что горскую кольчугу не берет пуля. Скажу со всей ответственностью – берет. Большего о них рассказать не могу.

– Попробую изобразить демона более мужественным.

– Во всяком случае, более привлекательным. Твой способен только напугать.

В этот раз носовой звук Михаила не выражал согласия.