Надо сказать, что Врубель был расточителен не только с теми своими работами, которые сам он считал чем-то мимолетным. Законченным полотнам – плодам больших трудов художника – приходилось ничуть не легче. Многие картины, написанные Врубелем в Киеве, сохранились только в воспоминаниях современников. Если верить воспоминаниям, среди сгинувших полотен были и настоящие шедевры. Увы, сам художник не придавал им особенного значения. Могло показаться, что его не занимала судьба очередной картины – он как будто довольствовался одним лишь процессом работы. Порой сама работа больше походила на какой-то немыслимый, почти безумный эксперимент.

Однажды в мастерской Врубеля вместе с ним работал его приятель, художник Виктор Замирайло. Он готовил холст, уже натянутый на раму, к написанию пейзажа – готовые этюды Замирайло разложил перед собой. Врубель хлопотал возле холста, на котором изображал высокую мужскую фигуру в длинной темной мантии. Картина была написана в оттенках серого, и Замирайло, взглянув краем глаза, решил, что сейчас Врубель выделит центральный образ, сделает его более контрастным на фоне… На фоне чего? За спиной фигуры клубился туман. Ближе к плечам туман сгущался, отчего фигура смотрела крылатой.

– Михаил, – окликнул товарища Замирайло, – позволь спросить, кто здесь написан?

– Терпение, друг, терпение, – пробормотал в ответ Врубель. Неясно было, к кому именно он обращается.

Перед Врубелем увесистой стопкой лежали старые газеты, и художник, не отрывая глаз от темной фигуры, брал лист за листом и скатывал бумагу в шарики размером с небольшое яблоко. Газетные шарики он складывал перед собой пирамидками наподобие того, как складывали на парадных изображениях пушечные ядра.

– Похож на Демона, – предположил Замирайло. – Того, что недавно представляли в опере.

– Терпение, – повторил Врубель. – Я еще не закончил! Даже не начал!

Замирайло вернулся к своему холсту. Он уже не смотрел на Врубеля – тот как раз принялся растирать краски. Так продолжалось недолго – звук довольно громкого шлепка заставил Замирайло обернуться.

На месте лица крылатой фигуры расцвела яркая клякса, похожая на розовый бутон. Врубель, мурлыча себе под нос, обмакнул в розовую краску второй комок бумаги и с размаху впечатал его в холст!

– Как интересно! – с хитрой усмешкой проговорил он. – Немного доработать каждый отпечаток, и выйдет из этого дивный розовый куст!

Со вздохом Замирайло уставился на эксперименты товарища. Ему-то подобное просто не могло прийти в голову.

Врубель не остановился, пока не покрыл кляксами-бутонами всю картину без остатка. Затем он как ни в чем не бывало принялся выписывать между ними зеленые листья и стебли.

* * *

С самого детства Врубеля привлекал театр, то же самое стоило сказать и о цирке. В Киеве художник посещал цирк особенно часто.

Его привлекали люди, способные при помощи труда и фантазии сотворить настоящие чудеса, – ведь примерно тем же занимался и сам Врубель. Но здесь, в цирке, созданию красоты и чуда служили не кисти, карандаши и краски, иными словами, не изобразительное искусство. Здесь сочетались музыка и танец, ловкость рук и мастерство дрессировки. Вместе они создавали удивительное, сказочное действо, всякий раз восхищавшее художника. Была в цирковых представлениях еще одна особенность, которую Врубель отмечал, пусть и не вполне осознанно, – эти фантазии отличались от его собственных изысканий радостным настроением. Они лучились жизнью, и это привлекало Врубеля – талантливого, но одинокого и печального человека – едва ли не сильнее всего прочего, привлекало снова и снова. Он как ребенок радовался разноцветным огням, запаху опилок, ярким костюмам, звукам оркестра, мастерству артистов и трюкам дрессированных животных.

Врубель посещал представления, но был не менее частым гостем и циркового закулисья – туда его привел брат писателя Ясинского, знаменитый на весь город фокусник, выступавший в образе индийского факира. У артистов и художника нашлось немало общего.

Представление того вечера Врубель запомнил особенно ярко. На манеже выступала труппа итальянских артистов, приехавших на гастроли в Россию. Врубель давно уже перестал представлять себя художником эпохи Ренессанса, но Италия и все, что было связано с ней, вдохновляло и радовало его по-прежнему. Порой даже сильнее прежнего!

– Дамы и господа! (В этот момент голос шпрехшталмейстера показался Врубелю особенно громким.) Уникальный номер! Наследница античных амазонок! Укротительница диких лошадей! Встречайте! На манеже прекрасная Джанна-Мария Гаппе!

Наездница выехала на арену на стройной белоснежной лошади. Она сделала приветственный круг, стоя на стременах, подняв к куполу правую руку – левой синьора Гаппе придерживала поводья. Под цвет лошади был и наряд наездницы, схожий с облачением древних воинов. Белый с золотом жилет формой напоминал античный панцирь-линоторакс, если только представить панцирь, плотно облегающий стан и в придачу подчеркивающий высокую грудь хозяйки. На голове всадницы красовался золоченый шлем с высоким гребнем, украшенный подобием конского хвоста, на руках блестели легкие золотистые наручи, а высокие, до колен, сапожки были стилизованы под древнеримские калиги.

Врубель смотрел на прекрасную наездницу, не отрывая глаз. Пожалуй, он любовался бы ею, даже застынь она неподвижно, наподобие статуи или натурщицы в мастерской живописца. Однако синьора Гаппе выехала на манеж не для того, чтобы замереть! Итальянка славилась сложнейшими конными трюками, о ее мастерстве уже рассказывали самые невероятные истории. Сейчас Врубель смог убедиться сам, что эти рассказы не врали – ни разу в жизни ему не доводилось видеть ничего подобного. Трудно было поверить, что человек, несущийся в седле, способен проявлять такую ловкость.

Оказавшись дома, Врубель опрометью бросился в мастерскую. Вдохновение захлестнуло его так, что впору было кричать во весь голос. Врубель понимал, что не дай он выхода фантазии, которая сложилась в образы и уже просится наружу, он упустит ее, потеряет безвозвратно. Никакой эскиз, никакой карандашный набросок в карманном альбомчике не сумел бы удержать ее, сохранить до более подходящего момента. Фантазия стояла перед глазами множеством разноцветных пятен, звучала в ушах музыкой, стуком копыт и голосом прекрасной наездницы – звонким и резким, каким же еще? Фантазия требовала воплощения здесь и сейчас, и возражать ей было бессмысленно. Врубель не нашел готового к работе холста – ни большого, ни маленького. Обведя глазами свои владения, художник внезапно увидел то, что было нужно.

Взгляд Врубеля задержался на недавно завершенной картине. Художник написал ее по заказу Ивана Терещенко – тот высоко ценил своеобразный, ни на кого не похожий стиль Врубеля и спокойно относился к его чудачествам. Терещенко даже оплатил вперед картину, суть которой описал художнику лишь в общих чертах, иными словами – дал свободу выбора. На картине следовало изобразить Адама и Еву в саду Эдема. Врубель выполнил заказ даже раньше оговоренного срока. Его товарищи-художники, успевшие увидеть готовую картину – среди них Павел Сведомский и Михаил Нестеров, – наперебой хвалили ее и называли шедевром. Сам профессор Прахов отозвался о работе хвалебно – а ведь он видел ее готовой едва ли наполовину! Сейчас оставалось лишь нанести последние мазки да пригласить заказчика принять работу.

В самом центре картины возвышался серовато-зеленый холм, густо усеянный звездочками белых маргариток. На вершине холма росло тоненькое деревце – не то лимонное, не то апельсиновое, с раскинутыми в обе стороны ветвями в крупных темно-зеленых листьях. Под ним лежали, прижавшись головами к тонкому стволу, нагие Адам и Ева. Их тела рисовались почти симметрично, легкими сиреневыми силуэтами на фоне зари, что, угасая, заливала ровным золотистым светом все небо.

– Тореадор, смелее! – пропел Врубель, бросившись к картине.

И трех минут не прошло, как художник снял картину с мольберта и перевернул ее, поставив на бок. После этого, едва сбросив сюртук, взял в руки палитру и кисти…

Врубель работал половину ночи и весь следующий день. Когда к вечеру в мастерскую заглянул Прахов – художник пригласил профессора заранее, намереваясь показать ему завершенных «Адама и Еву», – то никаких Адама и Евы гость уже не увидел. Его взгляду предстал конный портрет великолепной Джанны-Марии Гаппе, готовой совершить прыжок через несколько обручей. Обручи держали ассистенты, одетые в костюмы античных воинов. От Эдемского сада остался лишь краешек в правом верхнем углу – Врубель как раз готовился писать поверх него последний фрагмент циркового сюжета.

– Михаил, что это? – только и спросил Прахов, медленно опускаясь на предусмотрительно поставленный художником стул.

– Моя лучшая работа, дорогой Адриан Викторович! – весело ответил Врубель. Он так и лучился от радости.

– А как же… заказ Терещенко?

– В прошлом, Адриан Викторович, все в прошлом! Вы только взгляните на это!

– Да, я вижу.

Прахов уже не в первый раз зарекался удивляться непредсказуемым поступкам Врубеля и вновь не мог не нарушить собственного зарока. Небрежное отношение художника к собственным трудам не поддавалось здравому смыслу.

– Я еще никогда не создавал подобного! – Врубель не скрывал ликования. Последние листья Древа Познания только что исчезли под ярким цирковым фонарем, и портрет наездницы был готов. – Ну, разве не впечатляет?

– Михаил, будь любезен, ответь мне на один вопрос, – перевел дух Прахов.

– Что я собираюсь сказать Терещенко?

– Нет, я сейчас о другом. Ты то кутишь напропалую, то живешь впроголодь. То держишься на манер английского денди, то заявляешься ко мне домой с зеленым носом. То самоотверженно работаешь, то пропадаешь где-то недели напролет, полагаю, не в мастерской и не в музее…

– В музее мне делать нечего! – отрубил Врубель. – Музей – покойницкая!

– Ты творишь шедевры и тут же губишь их – держу пари, и эта амазонка месяца не продержится, если завтра же ее не купят, – продолжал Прахов.

Врубель ответил носовым звуком – в этот раз неопределенным.

– Ты растрачиваешь себя впустую! Весь свой колоссальный талант, все свое образование!

– Вы хотели задать вопрос, Адриан Викторович! Я внимательно слушаю.

– А вопрос простой – что ты, черт побери, делаешь?

– Я-то? Живу, Адриан Викторович. Просто живу.

Прахов оказался прав. Конный портрет итальянской амазонки в скором времени попал в Киевскую рисовальную школу, оказался среди множества эскизов и погиб, случайно залитый краской во время ремонта в здании.

К тому времени Врубель и думать забыл о своем творении.

* * *

Между тем близилась девятисотая годовщина Крещения Руси. В Киеве готовились к торжествам: на Софийской площади ожидалось открытие памятника Богдану Хмельницкому; спешно завершались работы во Владимирском соборе – в городе рассчитывали освятить новый храм к знаменательной дате. В соборе, пережившем пять смен архитекторов, сейчас трудилось множество художников, среди которых – Виктор Васнецов, Михаил Нестеров, Павел Сведомский, Вильгельм Котарбинский. Сам руководитель работ по оформлению храма – профессор Прахов – работал не покладая рук. Профессор находился в соборе едва ли не ежедневно, с раннего утра до темноты. Казалось, он успевал быть везде и всюду, решая сразу множество самых разных вопросов и приглашая работать самых искусных мастеров.

Прахов привлек к работе над росписями собора и Врубеля. Для начала он поручил художнику украсить орнаментами арку в южном приделе церкви. Врубель принялся за дело с усердием, необычным даже для него. В орнаментах художник мог выразить то, что сам он искал и вырабатывал в течение многих лет, – собственный неповторимый стиль.

«Здесь будет звучать музыка, – подумал художник. – Чистая, прекрасная духовная музыка. Отчего мне не попытаться залучить звуки музыки в стенопись? Тем паче я знаю, как следует исполнить это!»

И Врубель дал волю фантазии. Его орнаменты вились по стенам подобно мелодии – настолько удивительно сочетались линии и краски. Тем, кто видел эти фантастические разводы, неизменно приходило на ум сравнение со счастливыми снами – плавными и музыкальными.

Орнаменты Врубеля приняли благосклонно, и теперь художник надеялся, что ему закажут более крупные работы – за несколько лет жизни в Киеве он не раз обращался к сюжетам из Нового Завета. Было среди них и «Моление о чаше», был и мрачный, почти пугающий «Надгробный плач» – сюжет, неизвестный православной традиции, но не раз писанный итальянскими художниками. Был и чудесный «Синий ангел» с кадилом и свечой в руках. И теперь художник подготовил эскиз «Воскресения Христова».

«Воскресение» напоминало триптих: по бокам художник написал две фигуры святых – легких, почти ангелоподобных. Ниже расположил двух спящих римских стражников – их темные тела бугрились мускулами, и сами стражники смотрели неимоверно тяжелыми, словно грубо высеченными из бурых гранитных глыб. В противовес им живыми и легкими смотрели цветы, что распускались в нижней части по центру. Выше цветов из гроба восставал Иисус Христос. За его спиной в стороны и вверх расходилось крестообразное свечение.

Когда эскиз был готов, Врубель представил его комиссии. Он был почти уверен в том, что работу примут.

Члены комиссии – в большинстве своем лица духовного звания – молча рассматривали «Воскресение». Наконец они заговорили, и заговорили так, что Врубель вскоре потерял связь в сказанном, а речи всё звучали и звучали. Позже, работая над самыми разными заказами, художник научился понимать, что за пространными речами люди обыкновенно прячут отказ, либо такой, который не могут объяснить самим себе, либо такой, на который не имеют морального права. Тогда они становятся похожи на нерадивых студентов, не готовых к экзамену, – такие изо всех сил стараются заговорить-заболтать экзаменатора, лишь бы тот не заподозрил их незнание предмета. Вот только на экзаменах такие невежды находятся в слабом, заведомо подчиненном положении. Куда хуже, если они оказываются в своем праве и берутся определять чью-то судьбу – пусть хотя бы в пределах оценки написанной на заказ работы.

– Эти фигуры в нижних углах, – заговорил один из священников. – Что они означают?

– Спящие римские стражники, – с готовностью ответил Врубель.

– Но ведь они не похожи на воинов! Ни оружия, ни знаков власти… Ни одежды, прямо скажем! Это скорее рабы, чем воины!

– Их тела свернуты едва ли не в клубок, особенно у того, что справа! – вступил второй. – Где вы видели, Михаил Александрович, чтобы люди спали в столь неестественных позах?

Врубелю захотелось спросить в ответ, где уважаемый член комиссии видел Воскресение Христово. Не без труда он воздержался от этого. Приговор был ясен, хотя его еще не облекли в отчетливую форму и продолжали выносить. Казалось, конца ему не будет.

– Правая часть росписи придется на дверцу в стене, – со знанием дела добавил третий священник. – Нехорошо, если дверь будет открываться прямо по фигуре святого. Дверной проем там необходим, заделать дверцу невозможно.

Все закончилось отказом от дальнейших услуг Врубеля во Владимирском соборе.

Умом Врубель понимал, в чем настоящая причина отказа. В убранстве собора преобладали росписи Васнецова – прекрасные, но совершенно несхожие по стилю с теми, что предложил Врубель. Разница стилей сказывалась даже в орнаментах работы Врубеля и Васнецова, однако они, не иначе как по счастливому совпадению, гармонировали между собой. С росписями более крупными достичь той же гармонии было бы невозможно.

– Держись, Михаил Александрович, – сказал ему Прахов. – Никто не сомневается в том, что ты исключительно талантлив. Но для твоих росписей пришлось бы построить особенный храм. С освещением, устроенным особым образом.

Многие, знавшие Врубеля близко, считали, что он относится к своим завершенным работам с каким-то непостижимым небрежением, едва ли не с безразличием. Как бы то ни было, сейчас Врубель испытал самую настоящую досаду. Он только недавно оправился от первого поражения, нанесенного ему здесь же, в Киеве, пару лет назад, как тут же последовало второе.

Едва получив надежду на продолжение по-настоящему достойных работ и становление мастером храмовой росписи по примеру многих титанов Возрождения (Врубель нет-нет да вспоминал о старинных итальянских мастерах, вдохновляясь их примером), художник снова остался не у дел. Его опыт, изыскания и наработки последних лет – все, что было собрано со дня первого приезда в Киев, – в самый ответственный момент сделались ненужными.

Он представил себе, как снова будет перебиваться случайными заказами и выслушивать недовольство людей, едва знакомых с живописью, пошлое недовольство, вызванное тем, что живописное полотно не схоже с модной теперь фотографией. Как будет раскрашивать те самые фотографии, чтобы иметь постоянный заработок. Как будет искать отдушину в чудачествах, постепенно зарабатывая славу городского сумасшедшего – о, сумасшедших за время работы в Кирилловском монастыре Врубель нагляделся предостаточно! «Не дай мне Бог сойти с ума, уж лучше посох и сума…» – строки Пушкина неизменно вспоминались ему при виде обитателей психиатрической лечебницы при монастыре.

Допускать всего этого не хотелось. Может, стоит принять предложение отца? Переехать в Харьков, писать официальные портреты членов императорской фамилии и высших сановников? Если эта работа претит, то сестра Нюта будет рада ему в Оренбурге – в ее учебном заведении для девиц открыта вакансия учителя рисования и живописи, а с этой работой Врубель справится легко и даже не без удовольствия… Но что же дальше? Полно, возможно ли там какое-либо «дальше»?

Художник снова ощутил себя неприкаянным. Всякая надежда заслужить признание казалась ему утраченной.

Завершить оформление Владимирского собора к девятисотой годовщине Крещения Руси не успели. Храм был освящен лишь восемь лет спустя, к приезду в Киев императора Николая II.

На мраморной доске при храме были высечены фамилии художников, работавших над храмовыми росписями. Фамилии Врубеля среди них не оказалось.