Врубель свободно владел несколькими иностранными языками. Был обучен живописи и графике, мог искусно ваять скульптуры из глины. Обладал превосходным слухом и голосом – даже оперные певцы благосклонно отзывались о его пении. Врубель умел многое, но, увы, не обладал одним важным навыком. Он совершенно не знал, как следует обращаться с деньгами.

Что послужило тому причиной – не слишком богатая жизнь в офицерской семье, где художнику довелось расти, или же долгие годы студенчества, которого Врубелю досталось вдвое больше обычного, – не так уж важно. Как бы то ни было, мысль о разумном обращении с деньгами просто не успевает прийти на ум там, где деньги воспринимают как нечто всегда недостающее, что постоянно следует беречь. Из постоянной нужды в деньгах вытекают две крайности: в конце концов человек становится либо скупцом, либо расточителем. Врубель, всегда открытый для красоты и радости жизни, последовал по пути расточителя.

Стоило художнику получить сумму, хотя бы немного превосходящую его обыкновенные расходы, он тут же пускался в загул, угощал всех подряд и удивлял знакомых невероятной щедростью. Так он раз за разом проматывался, едва успев заработать. Если не случалось загулять – делал непонятные и весьма дорогие покупки.

Киевские друзья Врубеля уже знали про его особенность. Со временем они поняли, что помогать ему деньгами и заказами лучше, если эта помощь всякий раз будет невеликой. За большой заказ полагалась большая оплата, за большой оплатой неизменно следовал короткий и яркий загул, а после – долгая полоса нужды. Безденежье Врубель переносил с завидной стойкостью, довольствуясь малым. И в мотовстве, и в нужде этот удивительный человек смотрелся весьма естественно, как будто с ним не происходило чего-то из ряда вон выходящего, и его жизнь – богатая ли, полуголодная ли – текла своим чередом, словно так и было задумано.

И все же Врубелю время от времени приходилось обращаться в ссудные кассы. В одной из них, принадлежащих старому еврею по фамилии Дахнович, произошел примечательный случай.

Врубель совсем недавно возвратился в Киев из Одессы. В те дни он совсем не думал о деньгах – его беспокоило другое. Уже который день художнику не хотелось творить. Все, что выходило из-под карандаша и кисти, не приносило радости, казалось мертвым, холодным и серым. Для Врубеля, живущего творческим поиском, это было подобно тяжелой болезни, бедствию из числа тех, от которых следует спасаться, пока не поздно. Сердцем он чувствовал, что продлись это состояние подольше, войди в привычку – и ему, чего доброго, придется отказаться от искусства так же, как когда-то от юриспруденции. Ни сердце, ни разум не давали ответа, как жить дальше, случись подобное. Но уже сейчас разум подсказывал, что деньги подходят к концу, а заработать в ближайшее время не выйдет. Это и привело художника к ростовщику.

В тот зимний день Дахнович привычно стоял за конторкой, щелкая на старых счетах. Черные и белые костяшки носились туда-сюда, стучали друг об друга, да так часто и ритмично, словно были клавишами печатной машинки. Старик то и дело поправлял очки-половинки, и те двигались по его длинному носу. Судя по неправильной форме, нос пережил не один перелом – в молодые годы киевский еврей не единожды бывал бит, и всякий раз весьма жестоко. Со стороны могло показаться, что очки норовят скатиться с носа, как дети скатываются с ледяной горки, и только длинный узловатый палец хозяина постоянно мешает им завершить спуск.

Тяжелая дверь отворилась, впустив на пару мгновений поток холодного воздуха – несколько дней в начале зимы в Киеве выдались на редкость морозными. Дахнович поднял глаза и увидел на пороге невысокого молодого человека, одетого в темно-синее пальто и широкополую черную шляпу. Шею посетителя закрывал пестрый шерстяной шарф непомерной длины, завязанный каким-то непостижимо сложным способом. Между шарфом и полями шляпы виднелись длинный прямой нос и несколько выбившихся светлых локонов, довольно длинных. И шляпу, и шарф, и волосы человека обильно украшал иней. Небольшие глаза незнакомца смотрели внимательно и зорко, под мышкой он нес довольно больших размеров папку. Переступив порог, незнакомец еще немного сутулился, однако, оказавшись в тепле и положив на прилавок свою папку, сразу же выпрямился, продемонстрировав на редкость правильную и красивую осанку.

«Гоголь, Николай Васильевич», – подумал Дахнович. Облик незнакомца напомнил ему наружность писателя, чьи книги старик с удовольствием почитывал на досуге.

Дахнович готов был начать разговор с незнакомцем – благо выбор темы здесь не вызывал вопросов. Преобладала всегда одна и та же – получение ссуды. Иногда дело сопровождалось торгом, иногда обходилось без него. Посетители приносили в залог вещи, порой самые неожиданные; срок возврата ссуды составлял до полугода, после этого заложенная вещь становилась собственностью ломбарда и подлежала продаже.

Но незнакомец, похожий на Гоголя, судя по всему, не спешил начинать диалог! Вернее, он собирался сделать именно это, даже приветственно кивнул Дахновичу и приподнял шляпу – от взгляда старика не скрылось отсутствие перчаток. Посетитель даже успел пожелать ему доброго дня – но внезапно замер, уставившись на оконное стекло.

Мороз, стоявший на улице, расписал стекло узорами. Впрочем, Дахнович не обратил на это никакого внимания – его близорукие глаза видели лишь то, что стекло утратило прозрачность, побелело и начало поблескивать в лучах света. И старик немало удивился тому, что странного посетителя привлекло именно стекло.

Человек как будто сразу забыл о цели своего визита. Он сунул руку за пазуху, выудил оттуда карандаш и маленький альбомчик и весь обратился к морозному узору на стекле. Человек встал напротив окна и принялся сосредоточенно шуршать карандашом по бумаге. Он то наклонял голову, то выставлял вперед руку с карандашом и смотрел на его кончик, как будто примеряясь к чему-то. Он что-то бормотал себе под нос, затем начал вполголоса напевать что-то – кажется, по-итальянски.

«Ой-вэй! – подумал Дахнович. – Неужто пожаловал сумасшедший!» Посетители такого рода появлялись в ссудной кассе не слишком часто, но оставляли по себе ярчайшую память. Особенно запомнился тот, что заявился с полгода назад, принес пару солдатских медалей и объявил себя покойным генералом Скобелевым. Он пришел не за деньгами, а ушел не без помощи дюжего городового.

А незнакомец, похожий на Гоголя, не переставал рисовать. Вскоре он сорвал с головы шляпу и широким движением метнул ее в сторону – головной убор пролетел пару метров и удачно опустился на прилавок поверх папки, оставленной там несколько минут назад. Владелец шляпы даже не обернулся – он продолжил свое занятие.

«Однако, каков жест! – Дахновичу уже сделалось интересно наблюдать за странным человеком. Он решил не окликать его, а посмотреть, что будет дальше. – Нет, на сумасшедшего не похож – слишком уж аккуратен с виду. Может быть, актер? Вполне возможно! Но что же он делает?»

Наконец странный посетитель отвернулся от окна, прошел к прилавку и снова вежливо кивнул Дахновичу.

– Прошу прощения, – негромко проговорил он. – У вас не найдется ножика?

Старик замер с открытым ртом – он только что хотел спросить посетителя, чего тому угодно. Но посетитель спросил раньше. Спросил о самом простом и неожиданном, тем самым заставив старого еврея окончательно растеряться.

– У вас не найдется ножика? – повторил незнакомец. – Мне нужно очинить карандаш.

Дахнович шумно вздохнул. Он зачем-то указал на окно и альбомчик в руке посетителя. Тот в ответ так же молча показал затупившийся карандаш. Тот даже заточен был как-то по-особенному и больше всего напоминал шпиль на башне старинного здания.

– Сейчас, сейчас, сударь.

Дахнович начал понимать, в чем дело. Посетитель – художник! Ой-вэй, как же он не догадался! Случаются здесь и художники, и случаются они много чаще сумасшедших. Но впервые художник рисует прямо в ссудной кассе! Да, здесь есть чему удивляться!

Старик повернулся к конторке и протянул художнику перочинный ножик. Тот как ни в чем не бывало занялся карандашом.

– Вы позволите взглянуть? – Дахнович указал на альбомчик.

– Не стоит внимания, – произнес художник. – Всего лишь упражнение. Но если вам любопытно – извольте.

Дахнович подвинул очки к кончику носа, поднес альбомчик к свету и, чуть запрокинув голову назад, взглянул на лист бумаги. Взглянул и замер: лист пестрел великолепно прорисованными узорами. Казалось, что серые карандашные линии на белой бумаге блестят серебром. Тонкие линии оборачивались затейливыми россыпями мельчайших иголочек, складывались в ажурные звезды снежинок, ни одна из которых не повторяла очертаний другой. Снежинки собирались вместе, выкладывались то гуще, то реже, строились в контуры небывалых фигур. Казалось, стоит только дунуть на рисунок, и невесомые кристаллики льда взлетят сверкающим облачком.

– Благодарю. – Художник протянул ножик обратно. – Вы позволите мне завершить мой этюд?

– Да-да, разумеется. – Изумленный уже во второй раз за несколько минут, Дахнович послушно протянул посетителю его альбомчик. – Но, сударь, если вы хотите посоперничать с природой в искусстве рисования узоров, то можно не продолжать – вы уже превзошли ее!

– Хм!

Глаза художника радостно блеснули. Затем он вернулся к своему занятию.

– Прошу прощения, – заговорил он, закончив рисунок. – Я не смог удержаться, увидев подобное. – Он указал на замерзшее окно. – А ведь я к вам по делу. Мне нужна ссуда.

– Что вы собираетесь заложить? – поинтересовался Дахнович.

– Свою работу. – С этими словами Врубель раскрыл папку и извлек оттуда один из акварельных морских пейзажей, написанных в Одессе. – Прошу под залог этой акварели три рубля.

– Я готов дать вам за нее пять рублей! – без раздумий ответил Дахнович. Перед его глазами до сих пор серебрились и сверкали морозные узоры, нанесенные карандашом на бумагу.

– Идет! – просиял художник, не ожидавший подобной щедрости.

Вскоре был оформлен договор, и пять рублей перешли в карман Врубеля, однако Дахновичу не хотелось так быстро отпускать собеседника – уж очень необычным показался ему новый посетитель. С таким хотелось разговаривать, его хотелось слушать – чем дольше, тем сильнее.

– Я впервые вижу, чтобы художник так увлеченно изображал морозные узоры! – сказал Дахнович.

– Это очень полезная находка, – с готовностью ответил Врубель. Обыкновенно молчаливый, сейчас он почувствовал воодушевление. Многодневная апатия, охватившая его и уже понемногу входящая в досадную привычку, отступала на глазах. – Дело в том, что я очень давно не работал с натуры, а этого не стоит допускать. Ведь натура подпитывает фантазию. Да-да, фантазию необходимо подпитывать, ровно так же, как нужно не забывать кормить желудок!

Дахнович слушал, не перебивая. Ему не часто доводилось говорить с людьми искусства, при этом говорить о самом искусстве.

– А натура – лучшая пища для фантазии! – вдохновенно продолжал Врубель. – Сколько красоты кроется в самых обыденных вещах! Да и не кроется даже, просто к ним привыкают и не стараются разглядеть эту красоту! Проходят, проезжают, пробегают мимо нее, не замечая! А ведь как красиво во вращении никелированное колесо швейной машинки! Сколько бликов в простом движении металла! Или в сочетании серого и зеленого на днище старой рыбацкой лодки, блестящем от сырости! Да хоть в блеске искусственных камней!

– Искусственных показать не могу, – серьезно ответил Дахнович. – Но имею показать вам, сударь, самые настоящие.

С этими словами он провел художника к витрине, где среди множества вещей, когда-то заложенных и в срок не выкупленных владельцами, красовались ювелирные украшения.

– Иногда их закладывают мастера, – поделился Дахнович. – Иногда промотавшиеся хозяева. Вторые всегда приносят изделия, первые порой несут и просто ограненные камни – они сами по себе представляют немалую ценность.

– Мне нет дела до ценности, – отозвался художник. – Я ищу красоту. Подошло бы даже битое стекло, поверьте мне!

– Верю, сударь, – вздохнул старик. – Видите ли, в юные годы я тоже хотел сделаться художником. Может, и сделался бы, но мой отец придерживался другого мнения, а я был примерным сыном…

– Я понимаю вас, – кивнул Врубель. – Прекрасно понимаю.

– И вот уже сорок с лишним лет я делаю гешефт, а искусство так и осталось для меня чем-то сродни волшебству. Только волшебство – не более чем выдумка, а искусство – совершенно материальная вещь! И при этом волшебная, вот ведь какое дело!

– Хм! – улыбнулся художник.

– Вы можете приходить во всякий день, когда открыт ломбард, сударь, – продолжил Дахнович. – Любуйтесь, вдохновляйтесь. Пусть это будет на пользу вам и вашей фантазии! Но послушайте моего совета – не забывайте вовремя кормить желудок! Говорят, художник должен быть голодным. Так вот, это бессовестная ложь! Голодный человек прежде всего зол. А кому нужна злоба, пусть даже яркая и талантливая?

И Врубель принял приглашение. Много раз он посещал ссудную кассу Дахновича. Здесь он мог наблюдать драгоценные камни сколько душе угодно. Он рассматривал их, пересыпал горстями и любовался игрой света. Художник видел то, что представлялось ему красотой в ее первозданном виде, еще не растворенной в окружающем. Он видел переливы цветов и улавливал тона – синие, лиловые, золотые, темно-вишневые, дымно-розовые, млечно-голубые, возможные только здесь. И здесь же мог увидеть и запомнить неисчислимое многообразие граней кристаллов. Художник чувствовал, что его фантазия понемногу оживает и набирается сил, что готовность к творческому поиску возвращается и крепнет.

Позже он написал портрет дочери Дахновича – тринадцатилетней Марии. Он изобразил бледную черноволосую девочку с огромными грустными глазами на фоне пестрого персидского ковра. Он вложил в руки девочки розу и богато украшенный восточный кинжал – знаки любви и смерти. Изобразил и множество украшений – по большей части тех, что успел рассмотреть в ломбарде Дахновича.

К удивлению Врубеля, Дахновичу портрет не понравился. Всегда благосклонный к работам художника, он отказался покупать картину. Немного времени спустя ее приобрел киевский коллекционер Терещенко.

– Сударь, – поинтересовался как-то Дахнович. – А что стало с тем рисунком морозных узоров? Я с удовольствием приобрел бы его!

Врубелю оставалось только пожать плечами – он и сам бы не вспомнил, куда девался рисунок, так впечатливший отца девочки, написанной на фоне персидского ковра.