Не найдя себе дела в Одессе, к новому году Врубель снова вернулся в Киев. Как и прежде, ему не хотелось ни в один из городов, что приходили на ум и могли бы принять молодого художника. Жизнь в Киеве хотя бы не вызывала у Врубеля протеста. И самое главное – в Киеве можно было собраться с мыслями и понять, что делать дальше.

В этом городе для художника всегда находилась работа – все признавали, что Врубель уже сделался мастером церковной живописи. Можно было хоть как-то существовать, но не более того. Дело в том, что мир по-прежнему представлялся Врубелю поблекшим, и называть собственное бытие жизнью художнику не хотелось. Любой человек, привыкший думать, признал бы жизнью осмысленное бытие, имеющее цель. А если эта цель вдохновляет, то жизнь можно назвать счастливой. Увы, даже достигая вдохновения в работе, цели жизни Врубель не видел. Оставалось быть, существовать хотя бы ради того, чтобы найти эту цель, пусть даже и призрачную.

«Веду жизнь гомерическую, – писал Врубель сестре. – Три четверти денег извожу на еду и половину времени на сон».

Теперь Врубель существовал тихо и малозаметно. Он брался за любой заказ, часто болел и много пил, нередко пил в одиночестве. Причина крылась в том, что художнику хотелось думать и искать ответы на собственные вопросы, а богемное общество, в котором он неизменно оказывался, выходя в люди, не давало ответов, да что там ответов – ни единой точки, от которой можно было бы оттолкнуться. Врубель видел, что, проводя время за разговорами, в театрах, кафешантанах и иных увеселениях, эта публика как будто стремилась отвлечься, сбежать от действительности. Многие и не скрывали этого стремления. Иным для той же цели служило собственное творчество. Врубель от действительности сбегать не собирался.

«Мы сбежим – кому она останется? – размышлял он. – Во что превратится без наших трудов и нашей мысли? Нет, творец не бежит от действительности. Он меняет ее. Меняет не для себя одного, но для всех!» Беда заключалась в том, что Врубель не представлял себе, как именно следует изменять действительность. А мысли об этом не оставляли его ни днем ни ночью, отнимая большую часть сил, которые и без того казались Врубелю невеликими.

Однажды Врубеля навестил Валентин Серов – художники дружили со времен обучения в Академии. Серов поразился тому, как тоскливо протекает жизнь его друга. Да, именно тоской следовало назвать то, что сам Врубель отчего-то называл «гомеризмом».

– Миша, так нельзя, – сказал Серов. – Ты проработал больше года, тебе необходимо отдохнуть.

Врубель поднял на него взгляд усталых глаз. Он сидел перед мольбертом, приготовленным для работы, и держал руки в тазике с горячей водой – эта странная процедура помогала ему немного улучшить самочувствие.

– Хорошо отдыхать, когда отдых является следствием усиленного труда, – медленно проговорил он в ответ. – Но когда усталость приходит от причин иного порядка, отдых невозможен!

В сонном, полуслепом мареве прошла зима. Весною сделалось легче, впрочем, ненамного.

К удивлению Врубеля, семья Праховых не отказала ему от дома. Свою роль сыграла прямота и честность, проявленная художником в прошлую весну, – Прахов рассудил, что человек, способный на такой в высшей степени странный поступок, как сватовство к чужой жене, не будет опасен для семьи и не стоит обыкновенных в таком случае гонений. «Он решил сыграть в открытую и проиграл, – подумал Адриан Викторович. – На этом история незадачливого любовника моей жены завершилась. А талантливый художник остался».

Врубель снова начал бывать в особняке на углу Большой Житомирской и Владимирской, правда, уже не столь часто, как прежде. По-прежнему беседовал с Эмилией Львовной – хозяйка держалась как ни в чем не бывало, и Врубель не переставал удивляться тому, как легко обладательница Синего взгляда отказалась от былой страсти, что пылала между ними совсем недавно. Не питая надежды на взаимность, Врубель не мог больше любить Эмилию – он понимал, что для настоящей любви необходимо обоюдное чувство. Теперь он просто любовался ею, разглядывал глазом мастера, привыкшего изображать красивую натуру, но не более того. «Гори-гори, моя звезда… Звезда любви приветная…»

Когда-то Врубель читал научную книгу по астрономии. В книге говорилось, что, если какой-либо звезде в глубинах космоса случается угаснуть, частицы ее света, излученного ранее, еще долго продолжают свой полет. И люди на Земле продолжают видеть звезду, которой давно уже не стало. Так же и Врубель сейчас ощущал свою любовь к Эмилии – угасшую, но не исчезнувшую до конца.

Правда, время от времени Врубеля настигало чувство глухой досады, горечи о несбывшемся. Тоска усиливалась, как будто заново открывалась в душе темная воронка, способная затягивать в себя свет. Снова болели шрамы от порезов, некогда исполосовавших грудь. Тогда Врубель надолго исчезал, неделями, а то и месяцами не появляясь у Праховых. Тогда его не волновала никакая работа, даже если простаивали заказы, согласованные с Адрианом Викторовичем. «Таланта – бездна, воли – на копейку», – разводил руками профессор, полагая, что у художника приключился очередной пьяный загул.