Врубель не заметил, как пролетели май и июнь после его странного сватовства в Киеве. Если верно то, что счастливые часов не наблюдают, то в не меньшей степени верно будет то, что несчастные не наблюдают дней. Что там дней – целые недели и месяцы могут тянуться для них бесконечным тягостным временем, что не делится на день и ночь. К концу июня художник измучился до такой степени, что не желал оставаться в Киеве.

Что поделать, жизнь в Киеве сделалась для него невыносимой. Четыре образа для Кирилловской церкви были приняты и оплачены, заказчик высоко оценил работу художника. Не скрылось от внимания профессора Прахова и сходство Богоматери с Эмилией Львовной, и то, что младенец Христос на ее руках напоминает Елену – одну из дочерей четы Праховых. Прахов отметил сходство спокойно и сдержанно – так, будто оно было заложено в заказ изначально, но не более того. Теперь работу Врубеля в киевских храмах можно было считать завершенной. И сам художник мог податься туда, куда пожелает.

Беда в том, что сам Врубель не желал подаваться никуда. Благоразумно было бы вернуться в Санкт-Петербург и завершить учебу в Академии, однако сама мысль об этом вызывала у Врубеля отторжение. Нет, молодой художник был уверен, что в Академии его примут как должно – ведь он уехал в Киев не ради того, чтобы бросить учебу. Он по-прежнему уважал своего учителя, профессора Чистякова, но возвращаться в Академию не хотел. Дело в том, что теперь сватовство и отказ любимой женщины представлялись ему итогом не только общения с семьей Праховых, но и всей жизни с тех пор, как студент юридического факультета решил сделаться профессиональным художником. Теперь уже никаких дипломов не требовалось, что бы там ни говорил отец.

Перебираться к отцу в Харьков хотелось еще меньше. Само собой, о его любви и сватовстве к Эмилии полковник Врубель знать не должен – страшно даже подумать, как он выскажется об этом. В прежние времена для негодования отца хватало поводов не в пример меньших. Например, отсутствия диплома об окончании Академии – умолчать об этом точно не получится. А уж о том, чтобы скрыть охватившую Михаила апатию, не могло быть и речи.

– Молчуном и философом меня уже прозвали, – сказал себе Врубель. – Прозовут и нахлебником, или еще как-нибудь похуже. Только повод дай.

Как бы ни был плачевен итог, как ни сильна апатия, но нужно было жить дальше. Врубель вдруг вспомнил о городе своей юности и решил, что искать новой жизни и спасаться от тоски стоит именно там. К началу июля художник переехал в Одессу.

Об Одессе художник вспомнил не вдруг. Помогло одно неожиданное письмо, неизвестно каким чудом отыскавшее Врубеля в съемной киевской квартире. Писал старый товарищ художника, Борис Васильевич Эдуардс.

В гимназические годы Борис Эдуардс получил от товарищей прозвище «Англичанин», что было правдой, но лишь наполовину – англичанином, хотя и давно обрусевшим, был только отец Эдуардса. Когда-то Врубель и Эдуардс вместе посещали Одесскую рисовальную школу и слыли добрыми приятелями. После они снова встретились в Академии художеств в Санкт-Петербурге – Врубель учился на отделении рисования и живописи, Эдуардс – на отделении скульптуры. Недавно Эдуардс завершил учебу, вернулся в родной город и открыл собственную мастерскую.

«Здесь многое изменилось, – писал Англичанин. – За Рисовальную школу принялся сам великий князь, теперь в ней обновляется преподавательский состав. Будет новая учебная программа. Море работы, море возможностей, дорогой друг!»

Эдуардс приглашал Врубеля в Одессу, и тот, недолго думая, согласился.

– Здесь еще не успело развиться изобразительное искусство, – с воодушевлением говорил Эдуардс, принимая Врубеля в своем доме. – И теперь все будет иначе, мы, молодые художники, чуждые рутины и всяческой косности, сможем сделать так, чтобы оно процветало! Ты представляешь, Миша, в газетах пишут, что одесситы не хотят знать никакого искусства, одну лишь торговлю! Ведь это возмутительный поклеп!

– Ну, мне доводилось бывать в местах, где живут люди с натурой хомяков (Врубель имел в виду Бессарабию).

– Кого? – Эдуардс не расслышал или не понял, о чем идет речь.

– Hamsters, – пояснил Врубель.

– А как это проявляется у людей? – полюбопытствовал Англичанин.

– В трех целях всей жизни: поесть, поспать и околеть.

– Ну, здесь такого быть не может! Взгляни, как красива Одесса!

– Да, она заметно похорошела с тех пор, как мы окончили гимназию! Вижу, что труда и денег вложено немало.

– То ли еще будет! Ведь Одесса – не глухая провинция, а богатый портовый город! Иногда ее называют южной Пальмирой, и она непременно станет равной Петербургу в ближайшем будущем! Одесситы ценят музыку и театр, и с архитектурой не в ссоре. Значит, и живопись, и рисунки, и скульптуру полюбят – это уже в наших руках!

Врубель ответил одобрительным носовым звуком.

Вскоре Врубель начал понимать, что Эдуардс прав. И одесские журналисты, будь они неладны, правы в не меньшей степени!

В тот год Эдуардс сумел устроить свою персональную выставку в Малом биржевом зале – первую выставку скульптуры в истории Одессы. Работы Англичанина получили благосклонные отзывы публики – надо отдать Эдуардсу должное, ваял он превосходно, и его кипучая энергия била через край.

Увы, с живописью и рисунком в Одессе все обстояло не в пример хуже. Круг ценителей ограничивался преподавателями рисовальной школы. Состоятельные одесситы оставались равнодушны к картинам и могли понять разве что парадный портрет или натюрморт. В этих незатейливых направлениях они придерживались исключительно реалистичного подхода. Сталкиваясь с подобным, Врубель начинал скучать. Люди решительно не понимали теорию множества граней, искусно подмеченных рефлексов, игры воздуха и света, которую из раза в раз старался передать Врубель. Они были согласны лишь с тем, что улавливал первый, не самый внимательный взгляд. И довольствовались этим.

Однажды Врубель принялся писать по заказу портрет юноши по имени Николай – недавно умершего сына одного из управляющих морского порта.

Получив черно-белую фотографию юноши, Врубель обстоятельно расспросил заказчиков о тех чертах его внешности, которую фотография передать не могла, – о цвете кожи, глаз и волос. Не забыл спросить даже о росте и нраве юноши, чему заказчики искренне удивились.

– Полноте, Михаил Александрович! К чему такие подробности?

– Я нахожу эти сведения необходимыми, – коротко объяснил Врубель.

От родных Коли он слышал о его зеленых глазах, смуглой коже и темно-русых волосах. Он видел на фотографии тонкие черты лица, высокий лоб и острые скулы, видел задумчивый взгляд больших, чуть раскосых глаз. Врубель знал, что такая необыкновенная внешность, присущая, пожалуй, герою европейской сказки о феях, нередко складывается в российской провинции, чаще всего на Волге, Урале или в Западной Сибири, иными словами, везде, где великорусская кровь смешивается с кровью татар или черемисов. Про себя Врубель отметил, что юноша почти не имел внешнего сходства с отцом, однако без труда разглядел те же сказочные черты в его матери и сестрах. Вскоре художник принялся за работу.

Врубель писал быстро, и портрет был завершен в течение одного сеанса. Художник написал юношу в тени ветвей цветущего каштанового дерева. В широко раскрытых глазах отражалась зелень молодой листвы, но это показалось Врубелю недостаточным, и он добавил пару выразительных белых бликов – отражений соцветий каштана, светлых конусов, обильно украшавших зеленую листву.

Заказчики отметили, что Коля вышел удивительно похожим, но белые блики в глазах неожиданно показались им пугающими.

– Как же так? – спросил дядя юноши, отставной офицер. – У Коли были зеленые глаза, а здесь отчего-то белые?

– Не готово, не готово еще, – сокрушенно повторял отец Коли, разглядывая портрет. Он явно колебался, не желая показать собственного непонимания, которое отчего-то считал постыдным. Далее последовал невнятный набор фраз, который Врубель пропустил мимо ушей. Он уже научился легко отличать полезные замечания от пустой болтовни, и неважно было, кто произносил ее – богатый коммерсант или немолодой вечно пьяный унтер.

Врубеля пригласили к обеду. За столом царило неловкое молчание, и всякая попытка оживить беседу угасала сама собой. Художнику казалось, что он и есть причина этой неловкости.

На другой день он попробовал написать портрет снова, написать совершенно иначе. Он представлял себе Колю абсолютно ясно и мог бы изобразить его в любой позе и с любого ракурса. Теперь юноша смотрел с портрета, чуть наклонив голову вперед. От этого его взгляд сделался особенно выразительным. Когда-то Врубель, нарисовав карандашом автопортрет, случайно добился этого эффекта и запомнил его. Теперь он прибегнул к своей находке намеренно. Врубель изменил цветовую гамму, убрал ветви каштана, написав вместо них орнаменты вроде тех, которыми расписывал храмы в Киеве.

– Превосходно, – кивнул заказчик. – Но, по-моему, голова слишком велика.

Объяснить что-либо относительно ракурсов оказалось невозможно – управляющий морского порта и слышать не хотел об этом, хотя и держался весьма учтиво.

– Однако, долго! – вздохнул отставной офицер. – А вот у Маковского – раз, и готово!

Врубель сумел угодить одесситам с третьей попытки – он просто воспроизвел в цвете исходную фотографию маслом по холсту. Заказчики остались довольными, художник – разочарованным. Едва ли не в первый раз со времен проживания в Кишиневе он почувствовал себя чужеродным для местного общества.

Конечно, заявить о таком было бы не вполне справедливо – художников в Одессе проживало предостаточно, и они приняли Врубеля с искренней радостью и уважением. Мастер, учившийся в Санкт-Петербурге, представлялся им настоящим чудом, нечастым явлением в городе у Черного моря. Вот только спроса на искусство художников не наблюдалось. Что для мастера, что для любителя в Одессе не находилось сколько-нибудь примечательного заказа, а о меценатах, готовых поддержать живописцев, здесь как будто и не слышали. Оттого одесские художники брались за любую работу, часто не связанную с искусством. Были среди них и конторские служащие, и мелкие торговцы, и даже портовые грузчики – здесь их называли биндюжниками. Были и те, кто всего лишь баловался живописью, при этом гордо называясь художником. Иные зарабатывали на жизнь тем, что просто раскрашивали фотографические снимки. Нет, не такого искусства хотелось Врубелю!

Большая часть художников вела бестолковую жизнь, оправдывая это принадлежностью к творческой профессии. Сама работа в таком случае неизменно уступала кутежам. Присоединившись было к обществу одесских живописцев, Врубель вскоре охладел к нему.

– Черт знает что такое! – Врубель сердито поделился с Эдуардсом через полгода после своего приезда. – Здесь что обыватели, что художники в равной мере ни черта не смыслят в изобразительном искусстве! Первым ты просто не нужен, вторые видят в тебе собутыльника – и только!

– Полно, Миша, ты несправедлив к ним! Скажу по собственному опыту, скульптура им не чужда!

– Это прекрасно, Боря. Но я-то живописец. А при здешнем положении дел мне того и гляди придется торговать бубликами. Купите бублики, горячи бублики!

Последнюю фразу Врубель пару часов назад слышал на улице и теперь не мог отделаться от нее. Бойкая еврейская женщина – про таких говорят «поперек себя шире» – в черной шали и широкополой шляпе выкрикивала эти четыре слова раз за разом, да так громко, что слышала вся улица. Врубель повторил фразу торговки, изобразив характерное одесское произношение.

– Купите бублики, горячи бублики… – рассеянно повторил Эдуардс.

– Гоните врублики, да поскорей! – закончил Врубель. – Вот так оно и будет!

– А ведь это звучит как начало песни! – проговорил Англичанин.

– Здесь такую непременно сочинят. Лет через сорок, если не раньше. И если повезет художнику – закажут написать натюрморт для чайной. С теми же самыми бубликами!

– Что же ты думаешь делать? Вернешься в Петербург, в Академию?

– Нет, Боря, Академия – это дело прошлое. Вернуться мне следует в Киев. Для начала просто вернуться.

– Жаль, – развел руками Эдуардс. – Впрочем, тебе лучше знать.

Скульптуры и памятники работы Эдуардса в скором времени получили высокое признание на юге Российской империи и в самом Санкт-Петербурге. Они украшали площади Одессы и Севастополя, Очакова и Измаила, Харькова и Екатеринодара. Многим его творениям повезло пережить войны и лихолетья, что обрушились на южные земли в будущем. После отъезда Врубеля из Одессы скульптор и живописец ни разу не встречались, но до конца дней сохранили самую добрую память друг о друге.