Решение было принято, но Врубель оставался печальным. Никто не знал и не мог понять, что происходило в его душе. Нет, не разлука с Эмилией тяготила молодого человека. Его не покидало смутное, тяжелое предчувствие грядущей утраты. Оно поселилось в нем еще до отъезда из Киева и с тех пор не хотело отступать. Изгнать его не помогали ни мечты о лучшем, ни чтение, ни работа, даже самая вдохновенная. С этой печалью, скрыть которую оказалось невозможным, он приехал к родным – Врубель-старший нес службу в Харькове, и Михаил, прежде чем отправиться в далекое путешествие, навестил отца.

Тот, увидев сына не в самом бодром состоянии духа и не добившись объяснений, истолковал все по-своему. Молчун и философ в очередной раз представился ему мятущимся человеком без ясной цели в жизни. Про таких говорят: ни богу свечка ни черту кочерга. Не понимая, чем опечален сын, старый офицер привычно попытался призвать его к дисциплине, пусть и не армейской. Забавно, но именно дисциплину Врубель-старший разглядел в поведении молодого художника в первую очередь.

– За обедом ты ни разу не притронулся к вину, – заметил отец. – Помню, в студенческие годы ты был менее воздержан!

– Всему свое время, – спокойно ответил художник. – И вину, и кутежам. Я уже пережил и то и другое, довольно! И щегольство тоже.

– Это видно. Одет ты весьма и весьма скромно.

– Другого мне и не нужно. Впредь мне предстоит работа, и чем более усердная, тем лучше.

– Это радует, – кивнул отец. – Но ответь мне, Миша, на следующий вопрос.

– Я слушаю, папа.

– Лето ты провел в Киеве.

– Да. Прекрасный город.

– Осень тоже.

– Ты же знаешь, я трудился над реставрацией старинного храма и хорошо заработал. И продолжаю трудиться.

– Погоди, – взъерошил усы отец. – Не перебивай! Мой вопрос в том, когда ты собираешься оканчивать Академию! Ведь ты еще не получил диплом. Чем ты собираешься подтверждать свою профессию?

– Я уже занимаюсь ею, папа. Я принят своими коллегами, а они не просят документов. И ни один из них не назвал бы меня amateur.[8]

– Да, но с официальной точки зрения! Ведь тебе осталось совсем немного, не так ли?

Художник не ответил. Он думал о своем, и в этих мыслях не оставалось места ни для одной бумаги – сколь угодно важной.

Врубель не желал делиться своими чувствами ни с кем. Разве что с возлюбленной – но той не было рядом. Да и нечего было сказать Эмилии прямо сейчас, когда разлука уже началась, а путешествие, после которого многому следовало измениться, еще нет.

* * *

Вместе с Врубелем в Венецию Прахов отправил одного из учеников Мурашко – Самуила Гайдука. Профессор выбрал его в товарищи столичному художнику не случайно. С первых дней в Киеве Врубель и Гайдук вместе работали над росписями в Кирилловском монастыре и прекрасно знали друг друга, но дело было не только в этом.

На первый взгляд Гайдук во многом походил на Врубеля. Это было заметно и в его особенном прилежании, и в не по-здешнему тихом, молчаливом нраве киевлянина. В последнем Гайдук даже превосходил своего старшего товарища – если Врубеля можно было назвать молчуном, однако способным легко разговориться, то Гайдук слыл самым настоящим тихоней. В работе он подолгу созерцал, как будто впитывая нечто, доступное одному ему, затем быстро запечатлевал образ. Говорил Гайдук всегда по-русски, почти никогда не переходя на забавный малороссийский говор – на нем киевлянин только пел, впрочем, пел неизменно тихо, себе под нос.

– Вдвоем не заскучаете, – пояснил Прахов вслух.

«И не загуляете», – добавил он уже про себя. Что верно, то верно, к загулам Гайдук склонности не проявлял. Своим нравом он больше напоминал монаха-богомаза, чем богемного художника. Однако благоразумный Адриан Викторович забыл, что загулять можно не только в обществе попутчика! А иной раз для загула и общество-то не нужно, было бы настроение!

Итак, на пути из Киева в северную Италию с двумя художниками произошел тот случай, о котором Врубель вскоре забыл, а Гайдук не слишком любил вспоминать.

Товарищи остановились в Вене, сняв номер в дешевой гостинице неподалеку от вокзала. Прибыли они рано утром, а вечером собирались вернуться на вокзал и сесть на поезд, идущий до Венеции.

Надо сказать, что в Вене оба художника оказались впервые. И, хотя на первый взгляд сходство их нравов не вызывало сомнений, но на блистательный столичный город каждый взглянул по-своему. Врубеля внезапно охватил восторг – а ведь со дня отъезда из Киева он оставался спокойным, даже несколько отрешенным. Гайдук же просто смотрел по сторонам, и неясно было, впитывает ли он все новое или же испытывает сильнейшую скуку, как будто перед ним не европейская столица, но поросшая бурьяном окраина Киева.

– У нас без малого двенадцать часов, Самуил! – вдохновенно вещал Врубель. – И это в прекраснейшем городе!

– Внушительно! – одним этим словом Гайдук выражал восхищение, согласие, сомнение и ряд других, самых разнообразных чувств.

– Подумай сам, какие здесь парки и музеи! Мы успеем посмотреть шедевры мировой скульптуры и живописи, Самуил!

– Внушительно!

– Эх, не успеть нам нынче в Венскую оперу! Хоть бы пару суток зазора между поездами!..

– Весьма внушительно!

– Тебе как будто все едино!

– Так они, музеи-то, и в Венеции будут, и в Равенне, – резонно заметил Гайдук. – А в Венеции-то спешки не будет. Чай, не двенадцать часов, а целая зима впереди! А покамест мне и тут, на постоялом дворе неплохо! И то сказать, еда вкусная, постель мягкая! Это ж не в поезде трястись!

– Как же так, Самуил! – недоумевал Врубель. То, насколько нелюбопытным оказался Гайдук, не могло не удивлять.

– Как, Михайло? А просто, без затей! Я вот наелся от пуза и сейчас прикорну. Хоть на двенадцать часов, хоть на все двадцать четыре. А ты ступай в город, промнись чуток, коль есть к тому охота. Да к положенному сроку возвращайся за мною. Я-то в город не пойду. В Европах прежде не бывал и языкам ихним басурманским не обучен. Здесь тебя дождусь.

– Ну, как пожелаешь, – вздохнул Врубель.

– Погоди! – Гайдук окликнул товарища, когда тот уже стоял на пороге. – Ты вот что.

– Что?

– Подсоби. Я языкам-то не обучен.

– Понял. – Врубель вынул блокнот и карандаш и, усевшись за стол, принялся писать в столбик короткие фразы. – С этими словами покинешь гостиницу, – пояснил он. – Закроешь дверь и сдашь ключи портье. Больше ничего не нужно, номер мы оплатили вперед.

– Не разберу, – грустно проговорил Гайдук. – Я ж не только говорить, я и читать по-ихнему не обучен!

– Ясно! – Врубель, чуть помедлив, написал каждую немецкую фразу русскими буквами.

– Вот это дело! – просиял Гайдук. – И данке, и битте, и все понятно!

– Погоди. – Врубель продолжал записывать. – Вот этой фразой подзовешь извозчика. У парадного их прорва хоть круглые сутки. А вот так называется вокзал, с которого нам ехать дальше.

– Угу, – кивнул Гайдук. – Язык сломать можно! Эх, немчура!

– А уж на вокзале с билетом в руках не пропадешь. Да и то излишни эти хлопоты. Я за тобой приду, вместе приехали – вместе и дальше тронемся. Так и скажем – спасибо этому дому, подадимся к другому!

Подумав, Врубель написал еще несколько крепких немецких выражений. Написал – и тут же зачеркнул их.

«Пожалуй, жители Вены – народ добросовестный, – подумалось ему. – И брань будет здесь лишней. Да и Гайдук, даже говори он по-немецки, слишком кроток, чтобы ругаться».

– А это про что? – полюбопытствовал Гайдук.

– Это не пригодится, – заверил его Врубель.

Врубель стремился скорее полюбоваться прекрасным городом, но к этому чувству все сильнее примешивалось нежелание оказаться наедине с собой. И заодно – с собственными невеселыми мыслями. Тоска от разлуки с Эмилией возникала мгновенно, стоило ему уединиться хотя бы ненадолго.

* * *

Однако надолго уединиться во время венской прогулки Врубелю не пришлось. Он едва успел пройти пару кварталов и остановиться в небольшой уютной кофейне, как возле его столика возник высокий молодой господин.

– Ба, Мишель! – воскликнул он по-русски. – Вот так встреча! Какими судьбами?

– Андрэ? – в свой черед удивился Врубель. – Варзугин, ты?

– А то кто же! – Нежданный соотечественник уселся на стул напротив, уставив на Врубеля веселый взгляд карих глаз.

– Боже правый! Тебя не узнать!

– Зато ты не изменился! Время на тебя, по всему, не действует, ты как Феб – вечно юный!

С Андреем Варзугиным Врубель когда-то учился на юридическом факультете в Санкт-Петербурге. Их нельзя было назвать друзьями, однако два однокашника неизменно радовались друг другу. Варзугин не разделял тяги Врубеля к рисованию и живописи, но тоже страстно любил оперу, весьма недурно пел баритоном, а по части знаний в области оперного искусства мог дать сто очков вперед многим театральным критикам столицы. Помимо оперы Варзугин обожал лошадей и верховую езду – единственный спорт, к которому Врубель не проявлял равнодушия. Нередко видели его и за столом зеленого сукна – это занятие Врубель неизменно считал скучным.

Художник с интересом рассматривал старого приятеля. С момента последней встречи – кажется, это был вечер в честь окончания университета – Варзугин, и прежде-то немаленький, вырос еще больше и изрядно раздобрел. К его кучерявой, черной, как у цыгана, шевелюре добавились пышные бакенбарды, а усы, при последней встрече тонкие и ухоженные, заметно раздались во всю ширину скуластого лица и воинственно торчали вверх. Теперь Варзугин с виду напоминал Ноздрева с тем отличием, что нрав его, пускай и весьма разбитной, всегда оставался безобидным. Никто из знакомых никогда не поминал весельчака Андрэ дурным словом.

– Так какими судьбами, Мишель?

– Я здесь проездом. Вечером мой поезд до Венеции. Я ведь теперь художник, и моя поездка – для обучения.

– Так ты все-таки стал художником! Ай да Мишель, верно говорят: шила в мешке не утаишь! А ведь я помню твои карикатуры!

– Веришь, я их уже забыл!

– Ну так… Они уж, наверное, сотнями исчисляются, твои работы!

– А что ты?

– А я как выпустился, полгода отслужил в министерской канцелярии. Право, чуть не помер со скуки! Ума не приложу, к чему там юридическое образование! Набери забитых гимназистов и пускай переписывают одну и ту же бумагу друг за дружкой! Ух, погибель! – Варзугин потряс кулаком. – Еле вытерпел, Мишель, полгода. А потом подал прошение – и только и видели меня канцелярские чины! И пошел я, Мишель, в армию.

– Совсем как я. Я бомбардир запаса.

– Стало быть, артиллерист. Ну а я – в гусарах. Гродненский полк.

– Оно и неудивительно!

– Еще бы! Я в седле родился, ты же знаешь. Всякое бывало, а все веселее, чем с бумажками дни и ночи напролет. Глядишь, там бы насовсем и остался. Дослужился бы со временем до офицерского чина, а чего мне? Но только как срок моей службы вышел, привалило мне нежданно дядюшкино наследство.

– Да ты, брат, Онегин!

– Варзугин я, брат, Варзугин!

Само собой разумеется, ни о каких музеях речи уже не было. Даже для обсуждений Венской оперы слов осталось не слишком много – воспоминания одно забавнее другого накрыли старых приятелей с головой. В душе Врубель искренне радовался – тоска, отнимающая все силы, даже близко не подступит, если рядом балагурит развеселый приятель-гусар. Нетрудно догадаться, что моцион по бульварам Вены вскоре завершился в винном погребке.

– Мишель, за такую встречу грех не выпить! – гремел Варзугин.

В ответ Врубель издал одобрительный носовой звук. Про себя он отметил, что его университетский товарищ успел выпить и безо всякой встречи.

– Есть тут одно заведеньице, «Ян Собеский». Весьма примечательное! Нынче я угощаю!

Погребок располагался в цокольном этаже старинного дома и на первый взгляд ничем не отличался от своих собратьев в других больших городах Европы. Те же прохлада, старая каменная кладка стен и низкий сводчатый потолок, та же тяжелая мебель из потемневшего от времени дерева, знакомые путешественникам, творческой богеме и еще всяческому, самому пестрому люду, желающему передохнуть с дороги и пропустить стаканчик-другой. А еще – уютный свет свечей либо керосиновых ламп, и многочисленные бутылки с вином – вот они различаются, в зависимости от места.

Внимание Врубеля привлекли украшавшие стены панно, написанные на широких досках. Живопись была не самой изысканной – она напоминала скорее лубок, чем классическое батальное полотно. Этому способствовали и избыточно яркие краски, и несколько окарикатуренный облик изображенных людей и лошадей. Но про себя Врубель отметил, что, увидев этих потешных всадников единожды, забыть их будет, пожалуй, непросто. На панно мчались в атаку бравые гусары с закрученными вверх усами и непомерно большими саблями в руках. На соседних панно те же гусары лихо расправлялись с врагами – судя по тюрбанам, турками. Лица у бойцов с обеих сторон смотрели веселыми и весьма нетрезвыми, а кулаки в размерах мало уступали головам. Вероятно, художник, исходя из названия погребка, изобразил знаменитое сражение, освободившее Вену от осады османскими войсками. Правда, в исторические тонкости он решил не вдаваться и нарядил воинов Яна Собеского в форму своих современников – австрийских гусар середины XIX столетия.

– Я же здесь, в Вене, с начала мая обретаюсь! – весело поведал Варзугин. – Я теперь человек вольный и в средствах не стесненный, живу этаким чертом! Наслаждаюсь городом и угощаю им русских друзей, я их тут встречаю с завидной частотой! То университетские, то полковые товарищи, то артисты, едут во все стороны, и всякий раз – непременно через Вену, а я уж тут как тут! Всем рад, для всех открыт! Веришь ли, нет – сороковой ты у меня!

– Так ты, Андрэ, теперь бонвиван?

– Вроде того! Ведь затем, Мишель, и живем, чтобы срывать цветы удовольствия!

– Гляди, чтоб не попался тебе пехотный капитан! – улыбнулся Врубель.

– Да уж попался! Три месяца тому назад. Ободрал, шельма, как липку, с тех самых пор я в карты ни-ни!

Врубель с сомнением покачал головой. Зная Варзугина, он понимал, что его зарок играть в карты мог продлиться самое большее полгода. После Андрей, в очередной раз не устояв, брался за старое.

– К чему карты, когда и без них здесь веселья предостаточно! – продолжал Варзугин. – Та же опера! Это же рай, Мишель, истинный рай на земле! Эх, не успеть нам сегодня! А ведь через три дня дают «Кармен»! Ты, может, задержишься, а?

– Я бы рад, ты же знаешь! Но никак невозможно. Поезд сегодня вечером.

– Эх, поезд-поезд! Они каждый божий день туда-сюда снуют! Остался бы до поры, будешь моим гостем! Как там… «То-ре-адор, смеле-е!»

– Не трави душу!

– Да полно, Мишель! Я не со зла! Вон попируем сейчас, отпразднуем встречу! Вина в этих краях море разливанное. Поначалу молодое – «мост», как они его называют. Затем наступает пора игристого – «штурм». А то, что осенью да к зиме ближе, – «херигер». Вот его и предлагаю тебе отведать!

За приятной беседой, винами и местными настойками на травах и фруктах время летело незаметно. Врубель прежде не раз задумывался о том, что, если уж начинаешь пить, чтобы чуть-чуть развеселиться, то веселье возрастает и требует все больше вина. Если же хотя бы в глубине души вздумалось отвлечься вином от печальных мыслей – а художника исподволь одолевали именно они, – то происходит ровно то же самое. Но ради чего бы ни начались возлияния, в конце концов есть риск забыть ответ на три вопроса: «Где я?», «Когда я?» и «Для чего я?». Попросту – способность мыслить быстро и ясно неизменно отказывает, убаюканная Бахусом.

На небольшой сцене в углу тем временем началось представление. Откуда-то появились музыканты, и с ними – рыжеволосая девица в бордовом платье с непомерно глубоким декольте, в оперенной шляпке и с весьма дерзким взглядом зеленых глаз. Врубелю показалось, что глаза девицы занимают пол-лица, а их обладательница создана по образу и подобию лубочных гусар, украшавших стены. Она как будто сама только что сошла с панно неизвестного венского художника. Началась музыка, полились песни – довольно разухабистого содержания. Надо отдать должное девице – природа не обделила ее голосом. Варзугин развеселился пуще прежнего, Врубель немного протрезвел и сделался задумчив.

Художник решил сделать набросок девицы – ее внешность казалась ему все более яркой с каждой минутой. Он сунул руку в карман в поисках блокнота, но нащупал там только карандаш – блокнот остался в номере, до поры сделавшись кратким русско-немецким разговорником для С. И. Гайдука за авторством некоего М. А. Врубеля. Врубель быстро вышел из положения, принявшись рисовать на салфетке, но вскоре замер, не закончив наброска – с салфетки на художника гневно взглянула Эмилия Львовна Прахова. Врубель готов был поклясться, что даже в сером карандашном исполнении ее взгляд сияет васильковой синевой.

– Я, право, не знаю, можно ли сочетать в одном искусстве вино и музыку, – разглагольствовал уже порядком захмелевший Варзугин.

– Играешь на рояле и ставишь на крышку фужеры!

– Не то, Мишель, не то! Я про настоящее сочетание! Вот с поэзией – можно!

Врубель ответил носовым звуком – на этот раз вопросительным.

– Видел одну игру, гусары ее уважают. Хотя придумана виноделами. Эгей, брат, где ты? Слышишь ли ты меня?

– Слышу! – Врубель выпрямился, давая понять, что он не спит. Надо сказать, получилось не слишком убедительно.

– Так вот, наберут они побольше разных вин или, скажем, настоек. Условятся, чтобы каждый сорт обозначал определенную букву.

– Так.

– А после нальют каждой настойки по одинаковой рюмочке, перемешают их и затем выставят в ряд на подносе…

– Так, чтобы из букв получилась фамилия поэта? Из каждой по очереди пригубил – разгадал буквы и прочел?

– Все-то ты знаешь! Что значит столичная школа!

– Не школа – ик! – университет!

– И, полагаю, Академия художеств?

– Нет, брат! В Академии не пьянствуют! В ней – ик! – учатся!

– Эх, скучно там, надо полагать!

– Нисколько!

– Я к чему – не желаешь ли сыграть? Хочешь, поэта загадаем, хочешь – художника!

– Да мне и без этого – ик! – весело!

– Ну, как знаешь! А я бы сыграл!

Тем временем у Врубеля мелькнула мысль о вечернем поезде и Гайдуке, оставшемся в гостинице. Художник вытянул из кармана часы и довольно долго не мог понять, что показывают стрелки. То, что циферблат повернут вверх ногами, Врубель осознал не сразу, а перевернув, увидел, что уже без четверти шесть. Что ж, пара часов в запасе еще имелась.

Врубель поднял глаза на аляповатые панно на стенах – и невольно задержал взгляд. Нарисованные яркими красками гусары и турки ни с того ни с сего пришли в движение. Они перестали рубить друг друга и теперь весело отплясывали, взявшись за руки.

– Господа? – К столику, за которым расположились приятели, неслышно приблизился метрдотель. – Все ли хорошо?

– А в чем дело, братец? – спросил в ответ Варзугин.

Видя, как широко раскрылись глаза австрийца, бывший гусар сообразил, что тот не понимает по-русски. Пришлось перейти на немецкий.

– Все ли у вас хорошо, господа? – снова вежливо поинтересовался метрдотель. – Быть может, вам следует немного освежиться?

– Вы правы, сударь, – поднял голову Врубель.

– Только вот что, – не стал спорить Варзугин. – Будь любезен, принеси-ка нам пунша. Горящего. На посошок. Чтоб по-русски!

– Миша, брат, не горлань, пожалуйста! – Варзугин заботливо вел товарища, придерживая за руку – не лишняя мера предосторожности, когда человек нетверд на ногах и, судя по всему, готов перепутать верх с низом.

– Да как тут не горланить! Ты бы видел, какие у нее глаза!

– Ах, глаза! Понимаю! За это непременно нужно выпить!

– Только не пунш! – взмолился художник.

– К черту пунш! Шам-пан-ского! – рявкнул бывший гусар. Последнее слово прозвучало из его уст хлопком пробки, выбитой из горлышка.

Название следующего заведения Врубель не вспомнил бы даже под пытками.

* * *

Гайдук сладко продремал до половины шестого вечера. Проснувшись, еще с полчаса пролежал, размышляя о своем. Затем спустился вниз, где, тыкая пальцем и кивая головой, сумел заказать себе обед – увы, он не догадался заранее узнать у Врубеля нужные фразы. После обеда ему пришло на ум, что дело к вечеру, и Врубелю пора бы вернуться. Еще час прошел в спокойном ожидании – терпению киевлянина можно было позавидовать. Но любое, даже самое безграничное терпение имеет свойство заканчиваться. Так произошло и в этот раз.

Ближе к восьми вечера Гайдук, до сих пор спокойный и невозмутимый, резко вскочил и засуетился. По счастью, собирать вещи не пришлось – нехитрый дорожный скарб не разбирали. Подумав, Гайдук решил взять оба чемодана – свой и Врубеля. Ведь не успей товарищ в гостиницу, он сразу же приедет на вокзал. Вполне разумно. Подхватив вещи и положив за пазуху, как самое ценное, билет до Венеции и блокнот Врубеля, раскрытый на исписанной немецкими фразами странице, Гайдук устремился в неведомое.

До самого вокзала все шло как по маслу – портье и извозчик прекрасно понимали иностранца, усердно читающего с листа фразы, которые самому ему представлялись чем-то вроде волшебных заклинаний. Однако на вокзале путешественника настигли злоключения.

Прежде всего, припасенных немецких фраз не хватило бы, чтобы не растеряться среди множества снующих туда-сюда людей, гудящих на разные лады поездов и огромных досок с расписанием, на которых Гайдук сумел разобрать только цифры, обозначающие время прибытия и отправления. И самым неприятным было то, что среди сотен людей, оказавшихся здесь одновременно с киевским художником, ни один не понимал по-русски! Хуже того – Врубеля среди них не наблюдалось!

* * *

Внимание господина Баума привлек молодой человек с двумя чемоданами в руках. В самом облике незнакомца не было ничего особенного – он ничем не выделялся среди множества проезжих иностранцев, которых Баум за двадцать лет работы на вокзале насмотрелся без счета. Однако странным было то, как человек двигался по платформе. Он растерянно метался из стороны в сторону и вертел головой, точно потерявшийся ребенок. Господин Баум понял, что иностранцу нужна помощь.

При виде человека в форме железнодорожного служащего незнакомец несколько успокоился, однако, когда Баум заговорил с ним и спросил, нужна ли помощь, обнаружилось, что приезжий не знает немецкого языка. Баум повторил свой вопрос по-французски – увы, с тем же результатом. При звуках вопроса, заданного по-польски, человек насторожился, как будто силясь понять, но в конце концов отрицательно помотал головой. Тут уже пора было растеряться самому господину Бауму, но незнакомец, как будто вспомнив о чем-то важном, сунул руку за пазуху, вытянул оттуда блокнот и принялся старательно читать вслух на ломаном немецком:

– Добрый вечер! Номер двадцать второй, выселяемся, сдаем ключи. Спасибо! До свидания!

Господин Баум внимательно слушал. Яснее не становилось.

– Извозчик! Сюда, пожалуйста! На вокзал! – продолжал незнакомец.

Баум начал понимать, что происходит. Увы, после названия вокзала у незнакомца закончились немецкие фразы. Он замолчал, уставил на Баума виноватый взгляд и развел руками, давая понять, что больше сказать ему нечего.

– Я товарища тут ищу, господина Врубеля, – заговорил он по-русски. – Без него по-вашему не разумею. Из Киева мы. В Венецию. Ищу гос-по-ди-на Ми-ха-и-ла Вру-бе-ля, понимаете? – Гайдук решил, что слова, произнесенные по слогам, звучат понятнее для иностранного уха.

– Вы уезжаете? – поинтересовался Баум по-немецки. – Какой номер вашего поезда? Время отправления? Маршрут?

Незнакомец промолчал, снова развел руками. Было ясно, что он не понял ни слова. Господин Баум сокрушенно покачал головой. Случай был не из легких.

– Могу я видеть ваш билет? – спросил он.

Гайдук снова уставился в блокнот. Ведь Врубель оставил, кажется, фразы, которые не должны были пригодиться! И он, Гайдук, еще ни разу не обращался к ним! Надо бы попробовать, похоже, самый крайний случай уже наступил! Наметанным глазом рисовальщика Гайдук легко разобрал даже густо зачеркнутые буквы, улыбнулся во весь рот и радостно выпалил:

– Думкопф! Тойфель! Шайсе!

Железнодорожный служащий и пассажир неведомого поезда остолбенело смотрели друг на друга. Лицо австрийца вытянулось. С лица киевлянина медленно сползла улыбка – он сообразил, что волшебные слова отчего-то не сработали. Что он сказал не так?

Неизвестно, чем бы закончилось это курьезное объяснение, не выпади вдруг под ноги горе-собеседникам билет Гайдука на поезд, до сих пор зажатый между страницами блокнота. Аккуратно подняв его, Баум бегло прочел надписи и сразу все понял.

– Идемте, – коротко сказал он, потянув Гайдука за рукав.

По счастью, нужный поезд подошел только что. Баум заботливо, точно ребенка, посадил иностранца в вагон и помог ему погрузить чемоданы.

– Счастливого пути! – сказал он по-немецки.

– Дай вам Бог здоровья, – по-русски отозвался Гайдук.

Весь оставшийся день господин Баум молчал и только под конец смены поделился с сослуживцами:

– Я бы охотно взял выходной, а лучше – два. Ох уж эти мне русские!

* * *

К чести Варзугина сказать, он никогда и нигде не бросал тех, кого ему случалось напоить до беспамятства. Этому неписаному правилу его научили еще во время военной службы гродненские гусары. А уж случаев, чтобы вспомнить и применить их науку, на долю Варзугина в Вене выпадало предостаточно. Он не соврал Врубелю – здесь счет его нежданных русских гостей шел на десятки, и каждая встреча завершалась примерно одним и тем же. Почти все на следующий день становились невольными гостями в доме, который снимал Варзугин, и постепенно приходили в себя – кто-то быстрее, кто-то медленнее, иные задерживались неделями, если «угощение Веной по-гусарски» затягивалось.

– Ну как ты, живой?

Врубель открыл глаза и кое-как приподнял голову.

Варзугин сидел напротив в кресле, одетый в домашний халат, и покуривал длинную трубку.

– Ты уж не обессудь, Мишель, у меня по-простому. Тем более со старыми товарищами. Гутен морген!

– Какой к дьяволу «гутен»… – Врубель снова уронил голову на подушку. – Где я?

– У меня в гостях, дружище!

– У тебя? Как я здесь оказался?

– Посуди сам. – Варзугин выпустил колечко дыма. – Сам ты уже не шел, адрес назвать не мог, а я его не знаю. Ну не бросать же тебя на улице! В пролетке ты, правда, ожил. Вначале пел «Тореадора» – кстати, весьма неплохо. Потом начал требовать, чтобы тебя отвезли на угол улиц Большой Житомирской и Владимирской, где тебя якобы ждут. Может, оно и так, только в Вене не найти улиц с таким названием, уж я-то знаю.

– О господи, я в Вене… – закрыл глаза Врубель, но тут же распахнул их. – Какое сегодня число?

– Пятнадцатое ноября, год тысяча восемьсот восемьдесят четвертый, – меланхолично проговорил Варзугин, при этом выпустил из ноздрей две струи дыма, сделавшись похожим на паровоз. – Ты вроде бы направлялся в Венецию и здесь проездом.

– Дьявол! Пятнадцатое! Да ведь вчера вечером ушел мой поезд! – резким движением Врубель уселся на диване, но тут же со стоном повалился назад – собственная голова показалась ему неподъемной.

– Дождешься следующего, не беда. Они отходят каждый день. А прежде тебе нужно подлечиться. Захар! – крикнул Варзугин куда-то за дверь гостиной.

Вошел слуга. На подносе он нес две большие запотевшие кружки. Одну Варзугин взял сам, другую протянул гостю.

– Прошу, дружище. Херигер херигером, а пиво здесь тоже достойно внимания!

Врубель, держа кружку обеими руками, принялся судорожно пить. После вчерашних возлияний его мучила жажда. Алкоголь казался отравой, но деваться было некуда.

– Один мой приятель, сноб, каких поискать, – поделился Варзугин, – называл пиво шампанским для бедных. Но наутро переменился во мнении. Пил его, голубчик, как не в себя! Всё потому, что от похмелья пиво – первейшее средство. Огурцов австрийцы не солят, и рассолу во всей Вене не найдешь, так-то, брат.

– Я ж тут не один! – Отставив полупустую кружку, Врубель почувствовал, что теперь может сесть прямо, возможно, даже встать на ноги. – О, черт! Гайдук!

Варзугин уставил на приятеля вопросительный взгляд.

– Мой товарищ из Киева, тоже художник, – скороговоркой пояснил Врубель. Он спустил ноги с дивана и теперь шарил ими в поисках обуви. – Он ждал меня в гостинице! Выходит, не дождался! Его нужно выручать! Он же не знает здесь ничего! И говорит только по-русски!

– Может, оно и к лучшему, – философски заметил Варзугин. – Без знания языка далеко не уйдет и в короткий срок не заблудится. А долгого срока мы ему не предоставим!

Кое-как сумев прийти в себя, товарищи направились в гостиницу, где накануне остался Гайдук. А узнав, что тот выехал вчера вечером, поспешили на вокзал.

– Больше некуда, – коротко отметил Врубель.

Но и на вокзале Гайдука не оказалось.

– Стало быть, уехал, – заключил Варзугин. – Смышлен оказался, хоть и языка не знает. Значит, точно не пропадет! Ты подожди здесь, возьму я тебе билет до Венеции. Догонишь свою пропажу. А то как бы он и в самом деле не заблудился где!

– Будь здоров, брат! – В окно поезда Врубель видел, как Варзугин машет шляпой. – Следующей весной приходи сюда вновь, и погуляем хорошенько!

* * *

В пути Гайдуку не приходилось думать о том, куда податься дальше – поезд бодро мчал по намеченному маршруту, давая время поспать и поразмыслить о разном. Однако по прибытии в Венецию это спокойствие улетучилось. Бедняга вспомнил, что он один и находится так далеко от дома, как не забирался еще ни разу в жизни. И то бы не беда, знай он, куда идти дальше или хотя бы умей спросить дорогу.

Увы, ни города, ни языков Гайдук не знал. Он подходил к местным с теми словами, которые узнал от Врубеля в Вене. Вот только тальянцы лишь недоуменно разглядывали его да издавали в ответ такие звуки, каких Гайдуку прежде не доводилось даже слышать. О господине Врубеле никто слыхом не слыхивал, и помочь Гайдуку в его поисках венецианцы не могли.

«Эх, был бы здесь Михайло! – с тоской подумал Гайдук. – Он же образованный, не то что я! Поди, все языки знает! Глядишь, и вразумил бы басурман! Эх, где-то он! Сгинул, бедолага, у австрияков! Куда ж я теперь без него-то! Черт меня дернул согласиться на этот путь! И почто мне дома не сиделось?» Ему и в голову не приходило бранить Врубеля – сейчас тот представлялся ему чудом, едва ли не единственным спасением.

Гайдук не решился уйти с вокзала – во‐первых, он не представлял, в какую сторону податься. Во-вторых, здравый смысл подсказывал, что, окажись здесь Врубель, он не минует вокзала. А значит, и товарища разглядит.

Время шло час за часом – Врубеля не было. Гудели поезда, сновали люди. Гайдук успел заснуть на чемоданах, проснуться – Врубель так и не появился. Без него в чужом краю не становилось яснее. Вдобавок киевлянин проголодался. Дорожные припасы давно подошли к концу, а поесть последний раз довелось в поезде. Теперь Италия представлялась Гайдуку самым неуютным местом на свете. И от этого смекалка киевлянина заработала с удвоенной силой.

– Сюда меня привез поезд, – сказал Гайдук сам себе. – Пусть он, стало быть, и несет меня домой, в Киев! Ну ее к чертям, эту Венецию!

Воплотить эту во многом здравую мысль было бы совсем не трудно, знай Гайдук местный язык и умей разъяснить в кассе, где находится Киев. Впрочем, для начала можно было взять билет хотя бы до Вены, а найти обратный путь оттуда представлялось ему задачей уже более легкой. Ведь понял же его как-то тот добрый австриец на вокзале!

За разъяснением маршрута возле кассы и нашел товарища Врубель. Он только что сошел с поезда и чуть ли не бегом бросился в здание вокзала, надеясь, что Гайдук находится там и нигде больше. К счастью, эти надежды оправдались.

– Самуил! Ну, слава тебе господи!

– Михайло! – чуть не заплакал от радости Гайдук. – Да как же так можно! Я уж думал, ты пропал, чуть обратно не уехал! Ведь кто… кто же, кроме тебя, здесь-то рисовать будет!