Врубель снова начал бывать у Праховых – чаще и дольше прежнего. И с еще большей охотой, теперь это замечали все. Особенно то, как он держится с хозяйкой – намного ближе, чем любой из гостей. Видели и то, что Эмилия Львовна небезответна к молодому художнику из столицы.

– Того и гляди, переселится к профессору жить! – судачили киевляне. – Ай да художник! Что-то будет!

Еще не прошли те времена, когда один лишь гнусный намек приводил спорщиков к барьеру, но у людей здравомыслящих и прогрессивных, к каким, без всякого сомнения, относился Адриан Викторович Прахов, подобные истории вызывали лишь грустную усмешку. Так взрослый человек смотрит на детей, которые заигрались со спичками и по несчастному стечению обстоятельств спалили дом.

Когда сплетни касались самого Прахова или даже Эмилии Львовны, Адриан Викторович не обращал внимания. В самых острых случаях предпочитал отшучиваться и делал это с таким изысканным остроумием, что сплетники поневоле замолкали – многоопытный путешественник, мастер убеждения, знавший общество сверху донизу, Прахов уверенно побивал их на их же поле. К тому же он понимал, что пустые сплетни и кривотолки для человека, подобного ему, во‐первых, неизбежны, а во‐вторых, безвредны, если только обращаться с ними грамотно. Однако Прахов видел, что слухи о романе его супруги с Врубелем возникли не на пустом месте.

– А с чего бы она понравилась мне, если бы не нравилась мужчинам? – сказал он, поставив на место очередного сплетника.

Однако на этот раз невозмутимый профессор по-настоящему растерялся. То, что происходило, оказалось для него неожиданностью. Не ревнивый сам по себе, он, однако же, хорошо знал собственную жену. И, видя то, что видели другие, уже не сомневался: у Эмилии появился любовник, и это обстоятельство – не плод чьей бы то ни было разыгравшейся фантазии. И избранником ее стал не какой-нибудь блестящий кавалер, но кроткого вида молодой художник, которого, казалось, не занимает ничего, кроме изящных искусств!

Долгое время Адриан Викторович пребывал в глубоком недоумении, стараясь уяснить, что происходит. В глубине души он надеялся, что все же ошибся, впервые приревновал жену, пускай и неосознанно. Тогда это можно было бы списать на собственное воображение. Увы, время шло, и впечатление о неверности жены только усиливалось. К тому же Врубель хотя и не нарушал приличий, но вел себя так, как будто Эмилия Львовна была не матерью семейства, но девицей на выданье. Он то и дело присылал цветы – иногда букеты, иногда целые корзины. Часто являлся с подарками. Одеваться начал торжественно, сменив наконец забавный наряд эпохи Ренессанса на современный костюм, весьма элегантный, какой подошел бы и английскому денди. Наконец, когда Праховы переехали на загородную дачу, бросился следом и обосновался по соседству.

Мало того, Эмилия не без удовольствия отвечала своему воздыхателю! Тут у профессора Прахова уже не оставалось вопросов, помимо «Какого дьявола тут происходит?». Именно этот вопрос, хотя и в более мягкой форме, он задал однажды жене.

– Мели, что все это значит?

– Ах, Андрэ, это так занятно! – усмехнулась Эмилия в ответ. – Не тебе ли месяц назад я задала тот же самый вопрос? Только расстановка ролей тогда была несколько иной! Я бы даже сказала, противоположной! Я и в мыслях допустить не могла, что тебе потребуются объяснения!

– Но ведь мы примирились! Я обещал, что впредь ни разу!

– Обещал, никто не спорит! Но много лет назад, у алтаря, не ты ли обещал делить со мною все радости и горести супружеской жизни?

– Так в чем же дело?

– Да хоть в том, дорогой Андрэ, что сейчас ты просто обязан разделить со мною мои рога! Которые постоянно растут и ветвятся твоими же заботами!

Эмилия разъярилась внезапно. Она сверкнула глазами, и Адриан Викторович едва успел отследить взглядом полет чашки с недопитым кофе. Описав красивую дугу в воздухе, чашка вылетела за окно и исчезла в клумбе, потревожив пышные заросли петуний.

– Минутку. – Видя, что жена озирается в поисках нового снаряда, Адриан Викторович проворно подошел к буфету. Ловким движением он зацепил сразу несколько чашек и аккуратно поставил их на стол перед Эмилией. Затем вернулся на прежнее место. – Продолжай, Мели, не стесняйся, если тебе так легче. Там еще с полдюжины чашек найдется. Только не крути запястьем – тогда броски выходят точнее.

– Ты неисправим, – вздохнула Эмилия, опустив глаза. Ее боевой дух угас столь же внезапно, сколь и разгорелся.

– Потому мы, вероятно, и вместе, – ответил Прахов примирительным тоном. – Только объясни мне, наконец, к чему тебе игры с нашим Мишелем?

– А чем тебе не нравится Мишель? Ведь ты сам привез его!

– Но ведь он – сущее дитя, хотя и довольно взрослое, и необыкновенно талантливое. И, как я уже успел убедиться, совершенно непредсказуемое. Одному Богу известно, что этот мечтатель успеет вообразить себе!

– Ты прав, Андрэ, – грустно произнесла Эмилия. – Что до Мишеля, он удивительно добр и светел. И искренне любит меня. Я отвечала ему с досады. Ее у меня накопилось столько, что хватит на четверых.

– Но ведь ты не собираешься проводить в досаде всю жизнь. Досада проходит, а то, что люди успели натворить, повинуясь ей, остается. Поэтому досада и ярость – плохие советчики, не так ли, Мели?

– Добавь к этому списку свою похоть, Андрэ!

– Мели, довольно об этом!

– Но ведь ты сам затеял этот разговор!

– Все так, дорогая, все так. Я лишь хочу понять… За годы работы я перевидал целую армию художников, но Врубель – первый и единственный, чьих поступков я не могу предугадать. Может быть, ты знаешь, чего ждать завтра от этого… Буагильбера?

– Ты мужчина, и тебе решать. – Эмилия встала, и ее синий взгляд сделался загадочным. – Скажу лишь одно: если хочешь демонстрировать свои рога всему Киеву – труби погромче!

* * *

Адриан Викторович услышал намек своей жены и понял его совершенно верно. Не стоит раздувать скандал тому, кто не желает новых сплетен. Способ действия на такой случай существует давно и прекрасно отработан – ничего нового изобретать не придется. Так отцы знатных и состоятельных семейств отсылали в далекие и продолжительные путешествия излишне любвеобильных сыновей. Репутация семьи ограждалась от ненужного риска, рогатый муж – от любовника жены, а юноша… Что ж, он мог повидать мир, поднабраться опыта и сделать полезные выводы.

«Я ведь прекрасно знаю людей искусства, – рассуждал Прахов. – Это самый легкомысленный народ из всех, который только можно себе представить! Стоит ему поменять город, получить новые впечатления – и вуаля, недели не пройдет, как наш столичный друг воспылает любовью к кому-нибудь еще. Таланта у них бездна, а воли – на копейку, стало быть, и Мишель не устоит перед… Например, перед итальянками! А почему бы и нет? Ведь он так и грезит Италией и Ренессансом!»

С такими мыслями Адриан Викторович принял решение отправить Врубеля в Венецию.

– Что ж, дорогой Мишель, я впечатлен твоей работой, – сказал Прахов художнику при очередной встрече. – Ты действительно понял, что византийское искусство достойно собственного Возрождения.

– Вы совершенно правы, Адриан Викторович, – кивнул Врубель в ответ.

– Однако я вижу нечто такое, чем не могу не поделиться.

– Я весь внимание, профессор.

– Если ты хочешь проникнуться духом византийского искусства в полной мере, тебе нужно видеть оригиналы. Древнерусского извода здесь недостаточно.

– Где же я смогу видеть оригиналы? – удивился художник.

– Поезжай на зиму в Италию. Начать стоит с Равенны – ты ведь помнишь, что некогда она превосходила статусом даже Рим? Там, в церквях Сан-Витале, Сант-Аполлинаре-ин-Классе, Сант-Аполлинаре-Нуово сохранилось немало древних мозаик. А после остановись в Венеции. Зима там мягкая, а иностранцев будет немного, оттого и жилье выйдет не слишком дорогим. И там, в Венеции, тебя ждет настоящий кладезь произведений искусства разных эпох, в том числе и византийских! Собор Святого Марка, церковь Санта-Мария-Ассунта…

– Похоже, их там больше, чем в самом Константинополе!

– Может статься, что не меньше, дорогой Мишель! И ведь эти два великолепных храма – всего в часе езды на гондоле друг от друга! Ручаюсь, лучшего места для новых познаний тебе не найти! Полагаю, и медлить тебе не стоит.

Врубель промолчал в ответ, и Прахов подумал, что не следует убеждать его столь горячо. Мишель – человек из породы тихих упрямцев, чье сопротивление растет и крепнет тем сильнее, чем больше их убеждают исполнить что бы то ни было. Пожалуй, пора остановиться, иначе результат выйдет противоположным. Может быть, даже стоит позже зайти с другого конца – если поездка начнет откладываться, упрямец воспылает решимостью. Ох, только бы он не догадался об истинных причинах!

– Ты будешь фофаном, если не поедешь в Италию, – только и сказал Прахов.

* * *

Трудно было предугадать, на что решится Врубель. Еще год назад, услышь он от кого-нибудь, что ему предложат ехать в Италию, работать и изучать старинное искусство на родине титанов Возрождения, он бы удивился. Услышь, что будет иметь не только предложение, но и возможность принять его, – он бы обрадовался. А услышь, что не обрадуется такой возможности, – не поверил бы.

Адриан Викторович, безусловно, прав. Лучшего подспорья, чтобы написать четыре большие иконы для Владимирского собора, Врубелю не найти – ведь их следует выполнить в стиле тех самых византийских изображений, которыми славятся соборы Венеции. И не только соборы – чего стоит собрание Дворца дожей… Многие, да что там, все без исключения ученики Академии позавидовали бы Врубелю. Однако сам Врубель не испытывал радости. Он колебался. Отправиться до весны в Венецию в первую очередь означало для него на несколько долгих месяцев разлучиться с Эмилией. Никому не пожелал бы молодой художник разрываться между любовью к искусству и любовью к женщине. И этими мыслями он в конце концов поделился с Эмилией.

– Все к лучшему, дорогой Мишель, – ответила она. – Ведь в этом твое призвание. Тебе предназначен именно этот путь – так следуй ему, следуй без страха и сомнения.

– Но как же… Без тебя?

– С тобой мое чувство. И впереди – твое свершение. Оно под силу только тебе, мой верный рыцарь. Иди вперед, и да сопутствует тебе удача.

В тот же вечер Врубель принял предложение профессора Прахова. Теперь ему предстояло ехать в Венецию и провести там зиму.